Прошло три года, и Барбара захворала. Болезнь сделала ее сентиментальной. Она говорила Сьюзан: «Ты всегда была мне хорошей дочерью. Вы все у меня хорошие дети». Сьюзан тихо плакала неделями напролет. Джим заходил в палату и выходил, не поднимая глаз. Боб был совершенно ошарашен, и лицо у него часто делалось как у маленького ребенка. От этих воспоминаний Пэм пришлось достать платок. И самое поразительное: через месяц после смерти Барбары Джим с Хелен и новорожденным ребенком переехали в роскошный дом в Западном Хартфорде. Джим заявил Бобу, что ноги его больше не будет в Мэне.

– Спасибо. – Пэм заметила, что кореянка выжидающе смотрит на нее, протягивая полоску ткани. – Большое спасибо.

Быстро кивнув, кореянка проложила полоску между пальцами Пэм, чтобы не смазался лак.

В Парк-Слоуп с деревьев нападало так много листьев, что дети играли в шуршащих кучах, хватали целые охапки и подбрасывали в воздух. Матери наблюдали за ними с бесконечным терпением. А вот Хелен Берджесс все раздражало. Она нервничала, когда люди на улице вдруг останавливались или шли не пойми как, и ей из-за них приходилось нарушать ритм собственного шага. Сама от себя не ожидая, она сердито вздыхала, если очередь в банке была слишком длинной, и говорила соседям: «Ну почему у них работает так мало операционистов?» В супермаркете она стояла в очереди в экспресс-кассу, считала покупки в тележке впереди стоявшего человека и еле удерживалась, чтобы не сказать: «У вас четырнадцать товаров, а тут написано до десяти!» Ей самой не нравилось быть такой нервной, Хелен всегда думала, что она выше подобных мелочей. Стараясь понять, откуда корни раздражительности, Хелен вспомнила: в день, когда они вернулись с Сент-Киттса, она разбирала вещи в одиночестве и вдруг схватила черную туфельку без каблука и швырнула ее через всю комнату. «Чтоб вас!» – воскликнула она. Потянуло взять белую льняную блузу и разорвать ее пополам. Она села на кровать и заплакала, потому что совсем не хотела быть человеком, который швыряется туфлями и кого-то за глаза ругает. Хелен считала, что злиться вообще недостойно, и учила детей не держать ни на кого зла и не ложиться спать не помирившись. Она почти не замечала, что Джим то и дело бывает зол, отчасти потому, что его гнев редко направлялся на нее, отчасти потому, что это была ее задача – успокоить мужа, и она справлялась весьма успешно. Но приступ гнева тогда, в отеле, вывел ее из равновесия. Хелен вдруг осознала, на кого именно ругалась, разбирая чемодан, – на Сьюзан и на ее чокнутого сына. И еще на Бобби. Они украли у нее отпуск. Они украли у нее время близости с мужем. Момент, когда Джим показался ей таким отталкивающим, никак не хотел стираться из памяти. И в то же время Хелен боялась, что и она в его глазах выглядит непривлекательно. Эти мысли ее удручали. Она чувствовала себя старой. И сварливой. И это было несправедливо, потому что на самом деле она не такая! В глубине души Хелен понимала, что счастливый брак возможен только тогда, когда пара счастлива в постели. Это как будто маленький секрет, который знают лишь двое. И хотя она никогда бы в этом не призналась, прочитанное в той книге – про домработницу, которая находила всякие зажимы для сосков и прочие подобные вещи – не давало ей покоя. Им с Джимом всегда хватало друг друга, они не нуждались ни в каких приспособлениях. По крайней мере, Хелен раньше так думала. Но кто знает, как принято у других людей? Много лет назад, еще в Западном Хартфорде она водила своих девочек в детский сад, и туда же приводил дочек один мужчина. Иногда он поглядывал на Хелен, и взгляд у него был такой мрачный, жесткий… Они не перемолвились ни единым словом, но Хелен чувствовала: он видит в ней трясину животной сексуальности. Хелен подозревала, что эта трясина есть где-то у нее внутри, и никогда к ней не приближалась – иначе она не была бы Хелен. Теперь же у нее порой закрадывались мысли, что уже слишком поздно, и эту свою сторону она никогда не узнает. Мысли, конечно, очень глупые, потому что она никогда бы не променяла свою жизнь ни на какую другую. Но ее всерьез беспокоило то, как на острове Джим отдалился от нее и часами играл в гольф или пропадал в спортзале. А теперь она дома, сидит на краю пустого гнезда, и никого, кроме нее, это не волнует.

Самое удивительное, ее обида на Берджессов никак не проходила. Шли дни, Хелен отправила детям подарки, купленные в отпуске – футболку и кепку сыну в Аризону с наказанием кепку обязательно носить, он ведь не привык к такому солнцу; свитер дочери в Чикаго, пару серег Эмили в Висконсин. Она оплатила накопившиеся счета, разобрала зимние вещи, убранные на лето. И пока она занималась всеми этими делами, ее злость на Берджессов то и дело вспыхивала с новой силой. «Вы меня обокрали, – думала она. – Обокрали!»

Однажды вечером Джим сообщил ей, что его могут попросить выступить на демонстрации в Ширли-Фоллс.

– Господи! – воскликнула Хелен. – Ну и какая будет польза от твоего выступления?

– Что значит, какая польза? Вопрос в том, захочу ли я выступать. Вполне очевидно, что если я все-таки решу выступить, от этого будет польза.

Джим ел грейпфрут, не положив на колени салфетку, и Хелен видела, что ее слова его задели.

– Спасибо, Эна, – сказала Хелен, когда домработница поставила на стол бараньи отбивные. – На сегодня вы можете быть свободны. Вас не затруднит убавить свет, когда будете выходить?

Невысокая симпатичная Эна кивнула, провела пальцем по панели управления, приглушая свет, и вышла из комнаты.

– Я впервые слышу об этой безумной идее, – произнесла Хелен. – Мне интересно, кто ее породил и почему ты не счел нужным поставить меня в известность.

– Я сам только сегодня узнал. Не знаю я, кто породил эту идею. Она просто возникла.

– Идеи просто так не возникают.

– Возникают. Чарли говорит, мое имя в Ширли-Фоллс на слуху. В хорошем смысле. И люди, которые устраивают эту демонстрацию, решили, что мне неплохо бы появиться. Что всем будет приятно, если я выступлю. Разумеется, не упоминая о Заке. Скажу, как горжусь Ширли-Фоллс.

– Ты терпеть не можешь Ширли-Фоллс.

– Нет, милая, это ты терпеть не можешь Ширли-Фоллс, – нежным тоном заметил Джим и, не дождавшись ответа, добавил: – У моего племянника неприятности.

– Он сам их себе нашел.

Джим взял баранью отбивную обеими руками, как початок кукурузы, и принялся есть, не сводя глаз с Хелен. Хелен отвернулась, однако уже стемнело, и она увидела отражение жующего мужа в оконном стекле.

– Уж извини, но он сам виноват, – продолжила она. – Вы с Бобом ведете себя так, будто против Зака готовится целый правительственный заговор. А я не понимаю, почему он не должен отвечать за свой поступок.

Джим положил отбивную.

– Он мой племянник.

– То есть ты поедешь?

– Давай потом об этом поговорим.

– Нет, давай поговорим сейчас.

– Хелен… – Джим вытер рот салфеткой. – В генеральной прокуратуре штата намерены обвинить Зака в нарушении гражданских прав.

– Я в курсе. Или ты меня глухой считаешь? Ты думаешь, я тебя не слушаю? И Боба тоже? Вы только об этом и говорите. Каждый вечер звонит телефон – и начинается! Спасите-помогите! В изменении условий освобождения под залог отказано! Караул! Ходатайство о запрете передачи информации отклонено! Спокойствие, это все процедурные моменты, да, Заку нужно будет присутствовать, купи ему приличную куртку, и так далее, и так далее.

– Хелли. – Джим накрыл ладонью ее руку. – Я согласен с тобой, милая, Зак должен отвечать за свои действия. Но парню девятнадцать лет, у него, похоже, совсем нет друзей, и по ночам он плачет. И у него не в меру строгая мать. Так что если я могу как-то помочь минимизировать последствия его выходки…

– Дороти говорит, у тебя нечистая совесть.

– Ах, Дороти…

Джим взял вторую отбивную и шумно запустил в нее зубы. Хелен всегда считала неумение жевать тихо признаком дурного воспитания и не переносила этого. Но за годы брака она успела понять, что ее муж начинает чавкать, когда пребывает в нервном напряжении.