– Нет. – Сьюзан помотала головой. – Бесплатно.

– Не надо?

Вопросительный взгляд больших глаз на секунду скользнул по лицу Сьюзан.

– Не надо. – Сьюзан выставила перед собой ладони.

Девушка убрала очки в сумочку.

– Хорошо. Хорошо. Спасибо.

Сомалийки быстро перебросились несколькими фразами на своем языке, звучавшем для уха Сьюзан резко и грубо. Дети вертелись у матери под балахоном. Хромая старуха медленно поднялась со стула. Когда они стали уходить, Сьюзан вдруг сообразила, что эта женщина вовсе не стара. Сьюзан не смогла бы объяснить, как именно она это поняла, просто на лице у хромой сомалийки была глубочайшая усталость, которая стерла с него все признаки жизни. Женщина плелась к выходу, ни разу не подняв глаза, и на лице ее не было ничего, кроме глубокой, жуткой апатии.

Сьюзан высунулась из дверей салона и смотрела, как женщины бредут по торговому центру. «Только не вздумайте над ними смеяться!» – встревоженно подумала она, заметив двух девчонок, глядящих на них во все глаза. В то же время чуждость этих закутанных с ног до головы женщин заставила Сьюзан подавить прерывистый вздох. Лучше бы они ничего не знали о Ширли-Фоллс. Сьюзан с ужасом думала о том, что они могут остаться в ее городе навсегда.

Жизнь в Нью-Йорке прекрасна тем, что – при наличии средств – если вам не хочется готовить еду, искать вилку и мыть посуду, то можно этого и не делать. Если вы живете один, но не хотите оставаться наедине с собой – никаких проблем. Боб часто приходил в «Гриль-бар на Девятой улице», садился на табурет, пил пиво, ел чизбургер и болтал с барменом или рыжим человеком, у которого в прошлом году жена насмерть разбилась на велосипеде. Иногда у рыжего глаза были на мокром месте, иногда он чему-нибудь смеялся вместе с Бобом, а иногда просто махал рукой вместо приветствия, и Боб понимал, что этим вечером лучше оставить его в покое. Среди завсегдатаев сложилось взаимное понимание; люди рассказывали о себе лишь то, что хотели, весьма немногое. Говорили о политических скандалах, о спорте и лишь иногда – очень редко – о чем-то глубоко личном. Боб в подробностях знал, как именно женщина погибла на велосипедной прогулке, но не знал, как зовут рыжего вдовца. Никто не выразил удивления, когда Боб начал приходить в бар один, без Сары. Здесь люди находили именно то, в чем нуждались: тихую гавань.

Этим вечером бар был набит почти под завязку. Бармен указал на свободный табурет, и Боб втиснулся между двумя посетителями. Рыжий сидел чуть подальше, он кивнул Бобу в большое зеркало за барной стойкой. По телевизору с выключенным звуком шли новости. Ожидая, пока бармен нальет пиво, Боб поднял глаза на экран и почти вздрогнул, увидев широкое непроницаемое лицо Джерри О’Хара рядом с фотографией улыбающегося Зака. Субтитры бежали слишком быстро, Боб успел прочесть лишь «выразил надежду… не повторится» и потом «привлекло внимание… превосходства белых».

– Безумный мир, – глядя на телевизор, произнес пожилой сосед Боба, – все сошли с ума.

– Эй, тупица! – услышал Боб за спиной и обернулся.

Вошли Джим с Хелен; Хелен усаживалась за столик у окна. Даже в полумраке бара было заметно, как они загорели. Боб слез с табурета и поспешил к ним.

– Видели, что по телевизору? Как дела? Когда вернулись? Хорошо отдохнули?

– Прекрасно отдохнули, Бобби. – Хелен открыла меню. – Что здесь вкусного?

– Тут все вкусное.

– А рыба как, внушает доверие?

– Ну да, вполне.

– Я буду гамбургер. – Хелен захлопнула меню, поежилась и потерла ладони друг о друга. – С тех пор, как мы вернулись, все время мерзну.

Боб подвинул стул и сел.

– Не волнуйтесь, я ненадолго.

– Уж надеюсь, – ответил Джим. – Я бы хотел поужинать с женой.

Боб подумал, что такой загар посреди зимы выглядит странно.

– Про Зака только что в новостях говорили.

– Плохо. – Джим пожал плечами. – Но Чарли Тиббетс превосходный адвокат! Знаешь, что он сделал? – Джим раскрыл меню, поглядел в него несколько секунд и отложил. – Чарли взялся за дело сразу после идиотской пресс-конференции, которую устроил О’Хар, подал ходатайство о запрете передачи информации и об изменении условий освобождения под залог. Сказал, что, во-первых, с его клиентом обращаются несправедливо и предвзято, ни одно мелкое преступление в городе не удостоилось целой пресс-конференции, а во-вторых… Это была просто коронная фраза, как он сказал, Хелен? А во-вторых, говорит он судье, при определении условий освобождения под залог было сделано прискорбное в своей наивности допущение, что все сомалийцы одеваются, выглядят и действуют одинаково. Блестяще. Как ты вернешь нашу машину?

– Джим, позволь брату спокойно провести вечер, а мы с тобой спокойно поужинаем. Вопрос с машиной вы обсудите как-нибудь потом. – Хелен повернулась к официанту. – Пино нуар, пожалуйста.

– Как дела у Зака? – спросил Боб. – Я пытался узнать у Сьюзан, но она уходит от ответа.

– Ему не нужно будет присутствовать на предъявлении обвинения, которое отложили аж до третьего ноября. Чарли заявил, что его клиент не признает себя виновным, и попросил присяжных. Чарли не промах.

– Ну да. Я с ним говорил. – Боб помолчал. – Зак плачет один у себя в комнате.

– Господи… – вздохнула Хелен.

Джим посмотрел на брата.

– А ты откуда знаешь?

– Мне сказала старушка, которая снимает у Сьюзан комнату наверху. Говорит, слышала, как он плачет.

Джим изменился в лице, его глаза будто стали меньше.

– Она могла ошибиться, – добавил Боб. – Она вообще немного странная.

– Конечно, могла, – согласилась Хелен. – Джим, что ты будешь есть?

– Я верну машину, – пообещал Боб. – Полечу туда самолетом и пригоню ее. Когда она вам понадобится?

– Как только у тебя появится свободное время – а этого у тебя с избытком. Хорошо, что у бесплатной юридической помощи такой влиятельный профсоюз. Пять недель отпуска, да и не сказать, чтобы на работе вы особо напрягались.

– Неправда, Джим, – тихо возразил Боб. – У нас работают очень хорошие люди.

– Тебе машет бармен. Иди уже пей свое пиво. – Голос Джима звучал снисходительно.

Боб вернулся к барной стойке. Вечер был испорчен. Он тупица, и даже Хелен на него сердита. Он поехал в Мэн и не сделал ничего полезного – выставил себя полным идиотом, поддался панике и бросил там машину. Он представил себе мощную и грациозную фигуру Элейн, то, как она сидит в своем кабинете с фиговым деревцем и терпеливо объясняет про самовоспроизведение реакции на травму, про то, что он проявляет склонность к мазохизму, подсознательно ожидая наказания за содеянное будучи ни в чем не повинным ребенком. Посмотрев в зеркало, он встретился взглядом с рыжим вдовцом, и тот кивнул ему. Боб увидел в его глазах безмолвное узнавание одного виноватого человека другим. Рыжий сам купил жене велосипед и сам предложил покататься тем утром. Боб ответил ему кивком и отхлебнул пива.