Затем, чтобы не быть Берджессом. Когда шел процесс над Уолли Пэкером, Пэм доводили до белого каления люди, звонившие им домой с вопросом, а не родня ли они Джиму Берджессу.

– Мне так удобно, – ответил Боб.

– Хелен на тебя обижается. Ты не звонишь. Переехал и даже не сообщил. Придется тебе изобразить, что у тебя любовная драма, я выдал ей эту версию.

– Почему ты не сказал ей правду?

Пауза.

– Какую правду? Я не знаю, из-за чего ты по правде переехал, тупица.

– Потому что ты меня расстроил. Этого ты ей не сказал?

– Пока нет. – Джим шумно вздохнул в трубку. – Господи… А со Сьюзан ты не говорил? Похоже, ей сейчас очень одиноко.

– Конечно, ей одиноко. Я собираюсь позвать ее сюда.

– Да? Сьюзан в жизни не была в Нью-Йорке. Ну что ж, надеюсь, вам будет весело. Мы едем в Аризону к Ларри.

– В таком случае я подожду, пока вы вернетесь, – отрезал Боб и нажал на отбой.

Внезапную щемящую радость от того, что брат разыскал его, погасил пренебрежительный тон Джима. Боб опустился на диван и стал смотреть в окно на реку. По ней скользили маленькие парусные лодочки, а за ними шел большой корабль. Боб не смог бы вспомнить ни одного момента в своей жизни без сиятельного присутствия Джима в самом ее центре.

Проходя мимо комнаты Сьюзан, миссис Дринкуотер задержалась в дверях. Сьюзан стояла, подперев руками бока.

– Заходите, – сказала она. – Я что-то ничего не соображаю…

Миссис Дринкуотер присела на кровать.

– Раньше в Нью-Йорке все одевались в черное. Уж не знаю, как сейчас.

– В черное?

– Ну да, раньше. Я уж сто лет не работаю в «Пексе». А в те дни бывало, что какая-нибудь женщина спросит черное платье, и, конечно, я тут же предполагаю, что у нее похороны, и стараюсь обходиться с ней со всем возможным тактом, но потом выясняется, что она просто собралась в Нью-Йорк.

Сьюзан взяла с тумбочки фотографию без рамки и протянула ее старушке.

– Вы поглядите. Он поправился. За какие-то два месяца.

– Надо же… – проговорила миссис Дринкуотер.

Она не сразу поняла, что перед ней Зак. Парень стоял на кухне и чуть ли не улыбался в камеру. Волосы у него обросли и падали на лоб.

– Он выглядит… – Миссис Дринкуотер осеклась.

– Нормальным? – Сьюзан уселась с другой стороны кровати, забрала фотографию и стала рассматривать. – Вот-вот, мне пришла в голову та же мысль, – продолжала она. – Я подумала, обалдеть, мой сын выглядит нормальным. Сегодня вот по почте пришло.

– Он выглядит очень хорошо, – признала миссис Дринкуотер. – Так значит, он доволен?

Сьюзан положила фотографию на тумбочку.

– Похоже на то. С ними там живет новая женщина его отца. Она медсестра и, вероятно, хорошо готовит, не знаю… Заку она нравится. У нее есть дети, примерно ему ровесники. Видимо, живут по соседству, Зак с ними много общается. – Сьюзан посмотрела в потолок. – Это хорошо. – Она сжала пальцами нос, моргнула, оглядела комнату, сложив руки на коленях. – А я и не знала, что вы работали в «Пекс».

– Двадцать лет. Мне там очень нравилось.

– Надо бы мне пойти накормить собаку, – сказала Сьюзан, продолжая сидеть на кровати.

Миссис Дринкуотер встала.

– Я покормлю. А нам с вами сделаю омлет на ужин, что вы об этом думаете?

– Я думаю, это будет очень хорошо. – Сьюзан поежилась и вздохнула.

– Вот и славно, милочка. Найдите черный свитерок под горло, черные брюки и не ломайте голову.

Сьюзан еще раз посмотрела на снимок. Кухня, в которой стоял Зак, напоминала операционную – безукоризненно чистая, кругом нержавеющая сталь. Ее сын (ее сын!) смотрел прямо в камеру, прямо в глаза Сьюзан, и взгляд у него был открытый и, пожалуй, не робкий, но извиняющийся. На его лице, прежде таком угловатом, появились щеки, и оно стало красивым – большие темные глаза, четкая линия подбородка. Странным образом Зак теперь почти напоминал молодого Джима, и Сьюзан все смотрела и смотрела. Прилив радости, который она ощутила, увидев эту фотографию, прошел и уступил место невыносимому чувству потери. На Сьюзан нахлынули воспоминания о том, какой она была матерью и женой.

Память щедро раскрывала перед ней сцены из прошлого – и вдруг отворачивалась, отбирая у этих сцен начало и конец, весь контекст, в котором они происходили. Но в обрывочных воспоминаниях о том, как она кричала на Стива и Зака, Сьюзан со жгучим стыдом узнавала в себе собственную мать. Теперь она понимала то, чего не понимала раньше: мать позволяла себе приступы ярости и тем самым внушила Сьюзан, что они допустимы; Сьюзан обращалась с членами своей семьи так же, как обращалась с ней мать. До самой своей смерти мать не попросила у нее прощения, и Сьюзан, нагрубив Заку, никогда не извинялась.

Теперь слишком поздно. Никто не хочет думать о том, что может стать слишком поздно, а ведь этот момент настает, всегда.

В Аризоне Хелен с Джимом остановились в отеле у подножия гор Санта-Каталина. Из окон номера открывался вид на бассейн и высоченный кактус сагуаро, у которого один отросток торчал вверх, а другой вниз. На второй день пребывания там Хелен сказала Джиму:

– Знаю, ты не хотел, чтобы Ларри ехал сюда учиться, зато теперь у нас есть возможность погостить в таком красивом месте.