Руденко скомандовал Сергею:

— Полей огонька, Серёжа, к двери караульного помещения, чтобы им видней было выползать!

Струя трассирующих пуль из пулемётного ствола пошла навстречу фашистам.

— Молодец, Серёжа! Вот теперь-то другое дело! — крикнул комиссар. — Давай, давай, подсвечивай! — и, приподнявшись, метнул гранату в пулемётную точку врага. Пулемёт смолк.

Но вот из ещё одного укрытия загрохотал «МГ». Партизанам пришлось прижаться к земле, укрываясь за камнями.

Хачариди сменил магазин, выждал несколько секунд, прицеливаясь, и резанул короткой очередью. Пулемёт немцев умолк. Ещё несколько очередей из партизанских автоматов и пулемёта, два взрыва гранат — и стал слабеть вражеский автоматный огонь. Наконец разрывами гранат и струёй пуль было прорвано заграждение из колючей проволоки — и путь для решительной атаки открылся. Кто-то из партизан добежал до караульного помещения и бросил гранату в окно, из которого фашист вёл огонь. От взрыва раму окна вырвало с коробкой и выбросило наружу.

— Сжимайте кольцо! — закричал Левков.

Фрицы стали пятиться на фланг, к мостику. Но там их встретила группа во главе с Лесницким. Трое немцев рухнули как подкошенные, а ещё примерно столько же залегли.

Темнота всё сгущалась, позволяя врагам отползти или затаиться — с тем, чтобы выстрелить в спину. А тут ещё стал разгораться пожар в караульном домике, и в багровых отблесках целиться оставшимся в строю охранникам стало легче. Надо было побыстрее закончить операцию.

— Дави гадов! — донёсся с левого фланга голос Левкова. — Вперёд!

Партизаны — к тому времени уже почти все проскочили через проломы в «колючке», — пошли в наступление. Немцы отстреливались короткими очередями и одиночными выстрелами из укрытий. Левков — он бежал одним из первых в шеренге, — вдруг как споткнулся и упал. Саша Олешко бросился к нему с криком:

— Хлопцы! Командира нашего убило!

Партизаны забросали гранатами охранников в последних двух укрытиях, откуда ещё велся огонь.

…Оказалось, Мишу Левкова только ранили в ногу. Его перевязали, помогли подняться и повели под руки. Ещё четверых партизан задели пули или осколки гранат, но тяжёлых ранений не было. Комиссар приказал:

— Уходим, пока за нами не увязались каратели.

Кто-то из темноты сказал:

— А считать, сколько их было, не будем!

— Пусть их считают те, кто посылал сюда, — ответил Лесницкий. — Нам с ранеными будет тяжело идти, поэтому нужно торопиться. Не нарваться бы на засаду.

Собрав, по возможности, трофеи, построились у «точки сбора», вековых сосен, подсвеченных пламенем пожара. Из веток и плащ-палаток соорудили носилки для раненых и распределили, кто и когда будет нести.

— Уходим другой дорогой, — распорядился Лесницкий. — Хотя немного дальше, но безопасней. Хорошо, что уничтожили телефонную связь, не успели они поднять тревогу.

— Зато нашумели да фейерверк устроили, — проворчал Хачариди. — На двадцать вёрст шухеру.

— Это если экономно считать, — отозвался Арсений. — А куда денешься? Без гранат мы хрен бы их выкурили.

Вскоре — не прошли и километра, — где-то позади и в стороне, на дороге из Мамут-Эли, послышался гул моторов.

— Опоздали фрицы! — по-мальчишески радостно воскликнул Володя.

Руденко прислушался, мельком глянул на часы и сказал:

— Сейчас они взлетят к небу.

И действительно: не прошло и трёх минут как громыхнул отдалённый взрыв. Эхо прокатилось по ночному лесу и горам. Гул машин прекратился. И там, откуда донёсся взрыв, и на мгновение осветилась кромка низких облаков, поднялась беспорядочная стрельба.

— Что это? — спросил кто-то из партизан.

Комиссар пояснил:

— Наши мины сработали. Головная машина наскочила и взорвалась. Фашисты на других машинах с перепугу палят вслепую. Это у них бывает частенько. Считают, что попали в засаду и окружены партизанами. До утра никуда больше не сунутся.

— А как вы узнали, что они сейчас должны взлететь? — спросил у комиссара Вася Ерёменко.

— Да как тебе объяснить, парень? Видать, потому, что за эти годы я много раз побывал здесь. Запомнил каждый зигзаг и поворот дороги. Определил по гулу машин, до какого поворота они доехали. А там — наши мины. Теперь понял?

— Теперь я очень понял, — ответил Вася комиссару. — Спасибо. Может, ещё понадобится этот урок и мне.

Идущие в авангарде приостановились: короткий привал. Измученные, уставшие партизаны молча падали наземь.

Подойдя к раненому Левкову, Тарас Иванович спросил:

— Ну как ты, друг Миша, себя чувствуешь?

— Да вот, думаю, что кость цела, но, наверно, надолго выйду из строя.

— Ничего, — ответил комиссар. — Поправишься, ещё и на твою долю хватит бить фашистов. А сейчас крепись. Всё будет хорошо. Я услышал, что командира убили, а не смог поверить. Чую — живой, и всё. Вот видишь, как бывает, Миша? Чувства всё же говорят правду.