— Я бы этих партизан в жизни никогда не видел.

— Познакомься с Паулем, — она представила ему доктора. — Ну а это Натали, я надеюсь, ты узнаешь.

— Здравствуйте, фрейляйн лейтенант Красной армии. Я обещал вам, что мы еще встретимся, вы помните? — он протянул ей руку.

Наталья смотрела на него с явным удивлением, но пальцы слегка пожала, хотя сразу не нашлась, что ответить.

— Я тебя предупреждала, — шепнула ей Джилл. — Чего ты?

— Она не лейтенант, она обер-лейтенант, — ответила за Наталью Маренн. — Обе мои дочки в одном звании, только одна оберштурмфюрер, а другая обер-лейтенант, что, по сути, одно и то же.

— Вас повысили за то, что мы вывезли тех раненых?

— Да, но потом приказали арестовать, — Наталья грустно улыбнулась.

— Они выжили, ваши друзья?

— Да, все. Даже та женщина с тяжелым ранением брюшной полости. У нее родилась дочка, она назвала ее Мари в честь мамы, а муж, тот сержант, которого она любила, погиб в Австрии всего три недели спустя, как она уехала, немного до конца войны не дотянул. И он и все разведчики его. Их в ловушку загнали и сожгли живьем в доме, когда патроны кончились. Так что она осталась одна с тремя детьми, со своей дочкой и с его двумя от первого брака. Я с ней виделась потом после войны, очень трудно ей было. Но она все-таки медицинский закончила, стала доктором, детей одна вырастила. Все ей помогали, кто от роты, от батальона остался. Тот капитан, командир роты, потом майором стал, уговорил ее к нему в Тулу переехать, с жильем помог. Он после войны по партийной линии продвинулся, так что власть получил, вот и использовал ее, чтоб Раисе подсобить. Марью Ивановну свою приставил с детишками помочь. Незадолго до того, как мне уехать пришлось, Раиса мне письмо прислала, что кандидатскую степень в Москве защитила и скоро сама преподавать будет. Она все хотела делать, «как та венгерская докторша», — Наталья улыбнулась. — Как ты, мама. И сделала, но по советским меркам, больше не сделаешь, конечно.

— Ну а снайпер? — Йохан сел напротив. — Та, наверное, уже полковник и полный кавалер, как у вас называется?

— Надежда, как и ее мама, по учительской линии пошла. И, как это ни странно, преподает немецкий.

— Да, ну! Она же ни слова не понимала.

— Но больно ей понравилось, как я быстро на этом языке разговариваю. А еще заинтересовалась очень, что это такое «белокурые бестии» и «Лейбштандарт». Теперь сама все узнала. Тоже институт закончила, педагогический, учит детишек на селе, в колхозе. Прохорова — директор школы и самый уважаемый педагог.

— Жалко, мы ей тогда снотворное ввели, посмотрела бы, так и не мучилась вопросами.

— Что вы, — Наталья махнула рукой, — она бы нам все дело испортила. Орала бы. Она и сейчас орет, как мышь увидит, а тут — эсэсовцы. А майор Аксенов, — она опустила голову. — Его убили. В госпиталь доставили, жив еще был, но в нашем госпитале ничего не сделали, — она вздохнула. — Умер.

— Мадам, завтрак готов, — доложила Женевьева.

— Что ж, всех прошу за стол, — Маренн улыбнулась, направляясь в столовую. — Кроме Клауса. Его будить мы не станем. Пусть отсыпается. Айстофель — вперед, в твою миску тоже что-нибудь, наверняка, положили.

— Я пока не буду завтракать, мама, — Наталья поднялась с кресла и направилась на террасу.

— Что случилось? — Маренн взглянула на Йохана, тот только приподнял бровь.

— Хорошо. Джилл, — она повернулась к дочери. — Проводи Йохана и Пауля в столовую. Начинайте без меня, я подойду чуть позже. Мы прогуляемся с Натали. Расскажи им что-нибудь интересное.

— Я расскажу, не волнуйся, — Йохан, наклонившись, с нежностью поцеловал ее. — Вот про снайпера фрейляйн Прохорову.

Натали задумчиво шла по берегу моря.

Белые, обтесанные волнами камни скрипели под ее туфлями, ветер шевелил распущенные волосы. Море окутала дымка, где-то теряясь в ней, слышались приглушенные крики птиц и гудки пароходов.

— Натали, Йохан сказал мне, Франц Шлетт ухаживает за тобой, — Маренн подошла сзади и обняла за плечи.

Голубая гладь, прозрачная, как стекло, так что был виден каждый камушек на дне, стелилась от самых ног и уходила, казалось, в бесконечность, сливаясь с небом.

— После тюрьмы он остался один. Жена умерла от сердечного приступа, когда его приговорили к смерти. Он тебе говорил?

Наталья отрицательно покачала головой.

— Вот видишь, ты не знаешь. Детей он тоже не видит, их бабушка не позволяет им видеться с отцом. Он тебе нравится? По-моему, он интересный мужчина, высокий, в прекрасной форме, как все они, — она улыбнулась, — еще молодой, всего-то сорок лет. Я так понимаю, он к тебе неравнодушен. Почему ты его отталкиваешь?

Наталья молчала, глядя вдаль.

— Ты боишься предать память Штефана? — Маренн сама коснулась больной темы, больной не только для Натали, для нее — тоже, легче не стало с годами. — Но ты не можешь так жить, вспоминая только о нем, жизнь не должна на этом закончиться, должно быть что-то дальше.

— Со Шлеттом я видеться не буду, — Наталья ответила неожиданно резко.

— Почему? Он тебе не нравится?

— Нет, он красивый мужчина. Они все красивые — «Лейбштандарт», одним словом. Или как говорил наш дед Харламыч, «лейбстандарт», то есть самый высокий стандарт, высший класс, и по внешности, и по всему остальному. Но не для меня. Я уж как-нибудь одна, без них. Без их помощи, а уж тем более без их ухаживаний. Они нажаловались, что я грубо разговаривала с этим Шлеттом в клинике? — она посмотрела на Маренн и снова перевела взгляд на море.