Земля вздрогнула, Наталья упала на дно траншеи, уши заломило от боли. На мгновение она потеряла сознание, ударившись головой, сверху на нее посыпалась земля, куски льда, камни. Когда она пришла в себя, Прохорова трясла ее за руку.

— Наташа, Наташа, жива?

Она подняла голову. Стало заметно тише. Артиллерийский огонь ослаб, в небе слышался гул бомбардировщиков. Опираясь на руку Прохоровой, Наталья встала. Прямо перед окопом она увидела застывшую «пантеру» с развороченной гусеницей, на ее башне красовался тот самый ключ в дубовых листьях, вокруг эмблемы плясали кровавые языки пламени. Все поле боя внизу было усыпано отступающими танками и бронетранспортерами противника. У передовых траншей она насчитала с десяток горящих немецких машин.

— Как, Наташка, в порядке? — к ней подбежал Иванцов. — Молодец! И мы в порядке. Гляди, назад поползли. Летчики наши подсобили, ястребки. И артиллеристы не подкачали. Но это только начало. Сейчас перышки почистят и снова ринутся. Будут долбить, пока силы есть. Ну что, Прохорова, «Лейбштандарт», — он хлопнул снайпершу по плечу, — не так страшно, как рассказывали? Вот, гляди, горит «Лейбштандарт», — он показал на дымящую «пантеру», — горит не хуже прочих. А все арийцы по метр восемьдесят из него сбежали. Я сам видел, как они к своим драпали. Косенко бросил им гранату вслед, но кое-кто ноги все-таки унес. Повезло.

— Йохан, бригадефюрер Кумм, — Крамер протянул ему трубку.

Бросив сигарету, Пайпер поднялся на БТР, сдернул капюшон, отвернувшись от ветра, — мокрый снег летел в лицо.

— Слушаю, бригадефюрер! Потери? Потери стандартные для наступательного боя, но выше нормы. Мы вбили клин на полтора километра в квадрате восемь. Да, у рощи и на перекрестке железных дорог, но они ввели авиацию и пришлось уйти. Одновременность удара нарушена, и эффект получился не тот. Почему нарушена? — он усмехнулся. — Я бы тоже хотел знать это, Отто. Где «Гогенштауфен» и «Дас Райх»? Все еще сидят в грязи? Доложили, что атакуют вместе со всеми? Очень мило. Зепп будет растроган их честностью и рвением. «Дас Райх» участвовала в наступлении двумя батальонами, «Гогенштауфен» вообще не появилась. Да, они участвовали в общей артподготовке, но их танков и пехоты на исходных позициях все еще нет. Мы наступаем с гитлерюгенд и вторым танковым корпусом вермахта, но это не то по сравнению с тем, что планировалось. Я не знаю, где они наступают. Может быть, они наступают где-то в другом, секретном месте, но с нами их не было. Пусть Зепп разбирается. Вот-вот, сообщи ему. А заодно скажи, что теперь большевики стянут на наш участок все основные силы, и когда «Гогенштауфен» вылезет из грязи, все значительно усложнится. Они упрочат оборону и сделают это быстро. К тому же все время идет мокрый снег, а мы только навозили грязи, ничего не добившись. Придется «Гогенштауфен» лезть из одной лужи в другую. И нам вместе с ними, по второму разу. Нет, тяжелые танки на этом участке однозначно завязнут. В основном придется рассчитывать на мотопехоту. Слушаюсь. Да, ясно, — он передал трубку связисту и спрыгнул с БТРа.

— И что, где «Гогенштауфен»? — насмешливо спросил Шлетт. — Сидит в болоте, я понял?

— Да. Стадлер предупреждал Дитриха, что они не успеют прийти, просил перенести наступление хотя бы на день. Но ты же знаешь Зеппа. Он был непреклонен, сегодня или никогда, у него все так. В общем, они не решились доложить, что опоздали, сказали, мы наступаем со всеми, чуть ли не взяли Секешвехервар с ходу, но теперь все выяснится, конечно. Еще погода испортилась, как назло.

— Но это затруднит действия их авиации, — заметил Шлетт. — Это нам на руку. Сегодня они нас потрепали.

— Да, пожалуй. Крамер, — он снова повернулся к БТРу, — соедините меня с Виландом.

Через мгновение связист снова протянул ему трубку.

— Мартин…

— Йохан! — голос доктора звучал взволнованно. — Как там?

— Мы вышли из боя на час, не больше.

— Как там иваны?

— Упираются, как обычно. Фрау Ким может подойти? Позови ее.

Доктор неожиданно закашлялся.

— Нет, Йохан, она подойти не может, — произнес как-то неуверенно. — Я думаю.

— Она занята? — Пайпер нахмурился. — Скажи ей, я не смогу приехать, я должен быть здесь.

— Понимаешь, Йохан…

Виланд сделал паузу.

— В чем дело? Что случилось? Она в госпитале?

— Да. Она в госпитале. Она почти двадцать минут была без сознания, Йохан, — сообщил Виланд скованно, даже по телефону было слышно, как он нервничает. — Нам с большим трудом удалось ее привести в себя.

— Без сознания? Почему? Что произошло?

— После первой стычки с большевиками привезли штурмбаннфюрера Виша из первого панцергренадерского полка с тяжелым огнестрельным ранением в голову.

— И что? — Йохан насторожился, щелкнула зажигалка, он закурил сигарету. — Она делала ему операцию? Ты сам не мог? Ты же знаешь, что она ранена.

— Я не мог, — Виланд не выдержал и почти выкрикнул: — Я не мог! Я так и знал, что ты так скажешь. Но здесь такая же армия, как и у вас, здесь также командиры и подчиненные, и командир здесь не я, командир она, во время ее присутствия в госпитале она командир, у нее все полномочия, таков приказ, все подчиняются ей. Обязаны подчиняться. Это у нее высшая медицинская степень, это у нее практически стопроцентная выживаемость, это у нее все новейшие методики, все, что разрабатывает наша промышленность, все, что добывает наша разведка, все попадает к ней. Она этим занимается. И она приказывает мне, что делать. А я ей ничего не могу приказать. Это все равно, если бы тебе какой-нибудь унтерштурмфюрер стал диктовать, как вести бой. Я только советую, прошу, уговариваю, но она меня не слушает, Йохан. Вишу снесло полголовы, он бы вообще умер, если бы не она, она удаляла ему пулю, шила сосуды, и это все со специальным оборудованием. Она все сделала с ювелирной точностью, он теперь будет жить, а у нее раскрылся шов, она потеряла сознание от кровотечения. Я помогал ей, я делал все, что мог, чтобы облегчить ей работу, но есть вещи, которые может делать только она. Такие раненые умирают обычно. Это счастливчики, которым удается попасть в руки фрау Ким. Она невероятная женщина, Йохан, — доктор расчувствовался так, что едва не плакал, — она просто невероятная. Как она все это делала! Я уговаривал ее, я просил. Она такая тонкая, хрупкая, но какая воля! Она может быть очень жесткой и твердой, когда речь заходит о жизни пациента. Очень жесткой и очень твердой. И у нее просто фантастическая рука.

— Я все понимаю, Мартин, — Пайпер вздохнул, — но как ты мог допустить, что она потеряла столько крови, что лишилась сознания? Остановить кровотечение ты мог?

— Она не позволила. Она не позволила мне отвлечься ни на секунду, пока Виш балансировал между жизнью и смертью. Она спасла его из лап смерти. Можно сказать, она пожертвовала собой. Я видел, как она делает обычные операции, это высочайшая техника. Но то, что она делает в голове, это просто не поддается описанию…

— Не поддается описанию то, что ты не нашел способа уберечь ее, — Пайпер прервал его, — я рад за Виша, но то, что теперь с ней, опасно?