— Готово. Пора ужинать. Снимай сапоги, — кивнул он шоферу. — Моя горница — юрта, собак не пускаю.

— А где у тебя собаки? — спросил шофер, неся корзину с провиантом.

— Они свое место знают: барашка пасут, сусликов ловят, шакалам шею грызут, за верблюдом ходят.

— И поселок стерегут, — подсказал я.

— Зачем поселок собакам? Это моя служба. За тридцать домов расписку дал. Весной людей встречать буду. Зимой собаки мои ноги греют. Кровь собаки всегда горячая — сорок два градуса…

— Скучновато тебе тут, — заметил шофер.

— Имей свою голову, так говорить. Горницу посмотри, тогда говори.

Юрта — его горница. Маленькая, но вместительная. В ней действительно уютно и по-своему весело: горит яркая лампочка от аккумулятора, на полу узорчатый ковер, стенки увешаны портретами, цветными фотографиями красивых смеющихся спортсменов, артистов. На полированной тумбочке подшивка газет, журналы, рядом большой приемник с проигрывателем, стопка пластинок. Все атрибуты городской квартиры налицо, нет только телевизора, но хозяин сказал, что телевизор может купить, однако живых картинок не будет — требуется много электричества. Только весной, когда приезжают механизаторы, в поселке начинает работать движок с генератором.

Три пиалы, поставленные в центре ковра, обозначили наш стол. Сюда же шофер высыпал содержимое корзинки.

— Будем садиться, — сказал хозяин, показывая, где и как надо занять удобную позу.

«Чай», сваренный в котелке над таганком, показался мне вкусным и сытным. Он был похож на суп, кисловато-соленый, пряно пахнущий степными травами, — фирменное блюдо казахов для угощения гостей. Еле одолев три четверти пиалы, я свалился на бок и никак не мог отогнать от себя сон.

Проснулся с досадой на себя: ничего не добился от Иманкулова — куда же сбежал и где скрывается Петр Чирухин?

— Надо успеть по прохладе проскочить солончаки, — сказал шофер. Он уже процедил воду из резинового ведра и залил в радиатор.

— А где же сторож? — спросил я.

— Уехал на верблюде за водой. Вернется в полдень или позже. Говорит, надо запастись питьевой водой, дождя долго не будет.

Попрощавшись с юртой, мы тронулись в обратный путь, на северо-восток.

Перед складом ГСМ шофер притормозил и, кивнув на разбитую возле дороги деревянную бочку, сказал:

— Завтракают.

— Кто завтракает? — спросил я.

— Сейчас подвернем ближе.

Подвернули. Теперь я разглядел, кто завтракает. Серые амбарные крысы облепили разбитую бочку. Грызут пропитанные солидолом обломки бочки. Грызут деревяшки, как колбасу. Их тут добрая сотня. И никакой реакции на наше появление.

— Голодные… Это сторож выкинул им бочку с остатками солидола, чтоб на «горницу» не напали, — пояснил шофер.

— А собаки?

— Собак они не боятся. Бывает, и на собак нападают.

— Тогда тут нам нечего делать. Зря остановились.

Шофер включил скорость, и мы выскочили из пустующего поселка.

Взошло солнце в оранжевом ореоле, желтое. И вспомнилось мне то, августовское 1942 года, на большой излучине Дона, похожее на спелую дыню. А следы гусеничных тракторов на вспаханных справа и слева степных массивах с пожухлыми и редкими всходами зерновых я будто ощутил на своей груди: вспомнил раздавленного танком сержанта Василия Чирухина. С болью в сердце пришли ко мне думы о судьбе его сына — Петра Чирухина. Спился и где-то скрывается от людей и, вероятно, от самого себя: так омрачил память отца… Горько и досадно за него.

— Такое можно видеть только в полосе черных бурь, — сказал шофер, как бы обдумывая вместе со мной виденное и пережитое в эти дни.

Дальний свет фар газика выхватил из темноты степной ночи фигуру человека, накинувшего на плечи, как мне показалось, бурку или тулуп из черных овчин… Странно видеть в жаркое лето путника в таком облачении. Впрочем, опытные чабаны-степняки и в знойное лето не расстаются с косматыми папахами и меховыми куртками — хорошая защита от яростных лучей солнца. Но сейчас ночь. Быть может, здесь остановились гуртоправы и один из них сторожит скот на привале? Нет, что-то не то. Человек стоит на обочине, спиной к дороге, запрокинув косматую голову к небу. Боковой ветер откидывает полы бурки, и они напоминают крылья какой-то огромной птицы перед взлетом. Верь не верь, он, кажется, в самом деле собирается взлететь или внушает кому-то страх перед собой.

— Кто это и что он тут делает? — спросил я шофера.

— Здешний богомол. Молитвы читает, просит небо не поднимать на земле черных бурь.

«Богомол, — про себя удивился я и подумал: — Если возле него есть люди, то попрошу шофера остановиться». Однако шофер, зная, что я спешу к сыну и дочери — небось не спят, стоят у окна гостиницы, ждут заблудившегося в ночной степи отца, — на ходу прощупывает лучом фары довольно широкую площадь. Кругом ни души. А этот стоит как изваяние, глядя в небо. На нем не бурка, а черный халат с широкими рукавами… Один ночью убеждает себя или делает вид убежденного богомола, верящего в небесные силы, потому не обращает внимания ни на свет фар, ни на шум мотора.