Долго и терпеливо молчала молодая женщина, сидевшая в стороне от стола. Кто же она? Лицо смуглое, брови сомкнулись над переносьем, густые смолистые волосы спадают на широкие плечи двумя волнистыми потоками. Широкие плечи…

— Таня Чирухина!.. — вырвалось у меня.

— Была Чирухина, а теперь не знаю как называться… — На коленях у нее дремлет годовалый ребенок. Она переложила его с одной руки на другую. Руки большие, загорелые. — Как вы меня могли узнать, ведь перед войной я была еще в зыбке?

— Отца твоего хорошо помню, — ответил я и достал из нагрудного кармана листок. — Ездил в Урлютюпский совхоз, хотел показать тебе и брату вот эту записку. Почерк твоего отца. Небось хранишь его фронтовые письма.

— Мать перед смертью их куда-то девала. Мы тогда были еще маленькие… Не помню.

— А Петр?

— Петр… Он теперь совсем без памяти. Спился, накуролесил и вот скрывается где-то там, в степи.

— Я только что побывал в поселке Урлютюпского совхоза. Сторож, казах, сказал мне, что Петр куда-то сбежал.

— Неправда, — прервала меня Татьяна. — Не пойдет в тайгу степной человек. Там он обивается, возле этого сторожа.

— Удивительно, почему он скрылся от меня?

— Значит, кто-то успел предупредить. Стыдно стало на глаза добрым людям показываться. Так опустился. Скоро он от себя будет прятаться.

— Почему? Ты ведь тоже работала вместе с ним в тракторной бригаде.

— Работала и проработалась. Вот мой заработок оттуда, — она показала глазами на ребенка. — Больше ничего не привезла.

— У ребенка, вероятно, есть отец?

— Был, потом сбежал.

— Можно найти.

— Зачем… Лишний нахлебник на мою шею. Не хочу и видеть его. Без него вспою и вскормлю. Только теперь как-то надо восстановить сыну мою девичью фамилию. Назвали его именем деда — Василий. Чирухиным Василием он должен стать. Помогите…

— Попросим Екатерину Ивановну Белякову, главу районной власти, — ответил я.

— Она и велела побывать тут, посоветоваться и показать вот его…

Татьяна развернула проснувшегося мальчика. Мы все поднялись посмотреть на него. Смуглый, лобастый крепышок, еще несмышленыш, но взгляд сердитый, того и жди — разразится ревом.

— На кого похож?

— На мать, а мать на отца, на Василия Чирухина, — ответил я.

— Вот спасибо, — обрадовалась Татьяна, и ее глаза заискрились.

— Теперь дело за крестинами, — подсказал кто-то.

— Согласен быть крестным отцом, — вызвался я. — Надеюсь, без вмешательства славгородского священника.

— Обойдемся без него, — согласилась Татьяна.

— И орден Отечественной войны первой степени, которым был награжден, но не успел получить бронебойщик Василий Чирухин, передадим на вечное хранение его внуку Василию Чирухину.

— Разве так можно? — спросила Татьяна.

— Положено, — подтвердил я.

— Спасибо, — сказала она и, поцеловав сына в лоб, встала. — Рассвет начинается, пора расходиться.

— Что же с Петром случилось? — спросил я.

— Точно не знаю, но от закона не убежишь. Отбудет срок и, может, за ум возьмется.

— Его уже судили?

— Должны были, но он сбежал. Из-под суда сбежал.

— За что судить-то хотели?

— Много он там нахомутал по пьянке. Черная буря сбила его с толку. Сказывают, от зла трактор изрубил и с бригадиром подрался на глазах директора совхоза… Натравили, а разнимать побоялись, озверел…

— Да, — выдохнул я с сожалением, — изломал он себе судьбу.

— Изломал, — согласилась Татьяна. — Степь от жаркого дыхания хотели отучить и попали в полосу черных бурь. Теперь хоть небо проклинай, хоть себя, а толк-то какой?

Долго я не мог сомкнуть глаз, знобило. От переутомления ли, от горестных ли дум? В ушах беспрерывно повторялись слова дочери Василия Чирухина — «хоть небо проклинай, хоть себя, а толк-то какой». И лишь когда степь снова задышала зноем, заснул.

Широкие плахи пола, бревенчатые стены, тесовая перегородка, стол, табуретки, скамейка, косяки окон, массивные ставни привлекли мое внимание первозданными рисунками древесины. Они смотрят на меня круглыми и продолговатыми срезами сучков, похожими на глаза с расширенными зрачками, как у обреченных. По ним недавно прошелся скребок. Все свежевымыто, почищено, дышит прохладой и запахами выдержанной сосны. Нигде ни одного пятна краски или лака. Лишь потолок, обитый фанерными листами, покрыт краской густой голубизны и напоминает купол неба. По углам перед иконами в лампадках желтеют овальные языки огня, в центре, над столом — висячая лампа с голубым абажуром в густой россыпи звезд. И занавес в проеме тесовой перегородки тоже небесного цвета.