Девятнадцатого сентября 1984 года Виктор Цой получил на руки военный билет и официально «ушел в запас», а 28 сентября постановлением Министерства культуры группа «КИНО» была внесена в «черный» список групп, которым запрещалось выступать на концертных площадках. Как вспоминала впоследствии методист Ленинградского рок-клуба Нина Барановская, запрет на концертную деятельность «КИНО» получило после выступления в ДК «Невский», поскольку по своей социальной значимости, о которой тогда все любили говорить, выступление Цоя было отнюдь не слабым. И если даже многие рок-клубовские музыканты (например, группа «Теле-У») заметили похожесть одетых в кожаные плащи «киношников» на офицеров СС, то представительница партийных органов, курировавших рок-клуб, сразу после выступления «КИНО» пришла и сказала: «Вы видели, как он стоит на сцене? Он же фашист!» По словам Нины Барановской, дело было, конечно, не в том, как он стоял, а в том, что он пел…

Сам же Цой отнесся к запрету на концертную деятельность совершенно спокойно. Вполне возможно, Виктор считал подобные моменты «капризами природы»…

Виктор Цой: «Я очень философски отношусь к каким-то неприятностям. Считаю, что просто надо переждать, а потом всё образуется…» [174]

Георгий Гурьянов: «Нам было совершенно наплевать на систему. Мы ее не замечали. Все эти слежки, стукачи из рок-клуба, агенты КГБ, фотографировавшие из-за угла. Мы хихикали над всем этим, нам не то что не страшно было, наоборот. Мы специально себя вызывающе вели, показывали — вот какие мы, модные, красивые. Снимайте нас, что же вы… Пишите про нас в газетах своих, обсуждайте наши выступления…» [175]

«Киношники» продолжали репетировать и давать концерты.

Инна Николаевна Голубева: «Концерты давались по каким-то складам, каким-то заброшенным заводам. Где они могли выступать? Их никуда не пускали. Из подвала куда-то в дыру очередную они выходили и там играли свою музыку и пели, и вообще наслаждались друг другом» [176] .

Джоанна Стингрей: «Такая страна и такие порядки. Для нас это была больше игра. Они знали, что мы знаем, но делаем вид, что не знаем. Было даже весело. На всех концертах были агенты КГБ в костюмах. А один раз меня даже украли. То есть задержали. На фестивале рок-клуба. Во время одного из моих первых приездов. Прямо в зале взяли под руки и увели в комнату. Я по-русски еще совсем не говорила. Минут двадцать меня о чем-то спрашивали и не верили, что я не понимаю русский. Когда я начала громко требовать посла, они испугались и отпустили…» [177]

Примерно в это же время наконец-то сбылась мечта Цоя — он устроился работать кочегаром. Работа сутки через трое позволяла ему не отвлекаться от музыки, ездить на гастроли, давала небольшой заработок и ограждала от обвинений в тунеядстве.

Напомню, что в законодательстве СССР с 1961 по 1991 год был предусмотрен состав преступления, заключавшегося в «длительном проживании совершеннолетнего трудоспособного лица на нетрудовые доходы с уклонением от общественно полезного труда». Под «общественно полезным трудом» понимался лишь труд в санкционированной государством форме. Самодеятельный же труд разрешался только в свободное от «общественно полезного труда» время, иначе он приравнивался к тунеядству. Учеба в государственном учебном заведении приравнивалась к «общественно полезному труду». В СССР лицам, обвиненным в тунеядстве, присваивалась аббревиатура — БОРЗ (без определенного рода занятий), и сперва в уголовной среде, а затем и в молодежном «сленге» появились формулировки — «борзбй» и «ббрзый», то есть человек, упорно не желающий работать.

В апреле 1991 года был принят закон «О занятости населения», отменивший уголовную ответственность за тунеядство и признавший безработицу.

Итак, Цой стал работать кочегаром в котельной в Уткиной заводи.

Сергей Фирсов, кочегар, приятель Виктора Цоя: «Цой работал в маленькой котельной на правом берегу Невы. Отапливал он там склад ящиков и этими же ящиками и топил. В той котельной работала классная бабушка, всё время игравшая на балалайке. Цой брал у нее уроки. Мы даже справляли там какой-то Новый год» [178] .

Марьяна Цой: «Котельная, где работал Цой, находилась в жутком месте, которых в Питере пруд пруди. С одной стороны кладбище, с другой — парк, вокруг какие-то руины, где стаями бегали бродячие собаки. Огромный пустырь был завален деревянными ящиками, в центре стоял сарай, половину которого занимал сторож, карауливший ящики, а половину — кочегар, который топил котел, чтобы сторож не замерз. Причем топил он теми самыми ящиками, которые сторожил сторож. Получался такой нормальный перпетуум-мобиле» [179] .

В декабре Цой с БГ и Майком отправились в Новосибирск, где выступали в знаменитом Академгородке, затем дали концерт в Сосновом Бору под Ленинградом, а в начале января 1985 года Цой с Майком отыграли квартирные концерты у Олега Ковриги и Александра Несмелова в Москве.

По-видимому, работа кочегаром способствовала творческой деятельности Цоя, поскольку к концу зимы 1984 года, по воспоминаниям Марьяны, у Вити созрел материал альбома «Ночь». Обговорив с музыкантами нюансы, Цой начал терзать звонками Андрея Тропилло, который, несмотря на легкое недовольство увлечением музыкантов «КИНО» восточными единоборствами, поддался уговорам Цоя и дал согласие на запись. Началась работа над «Ночью».

В новых песнях Цоя было очень много ночной тематики. Как говорил в одном из интервью сам Виктор, «ночь для меня — это особое время суток, когда исчезают все отвлекающие факторы. Ночь наполняет меня ощущением мистики. Все предметы, явления, вещи становятся ночью другими. Можно сказать, что ночь дает мне чувство романтики…» [180] .