— Меня ужасно интересует, когда же мы наконец будем праздновать вашу свадьбу, доктор Майлз, — сказала леди Остин.

Она всегда ко мне хорошо относилась, даже в те времена, когда у меня порой хватало глупости объяснять пожилым дамам вопросы послевоенной политики и проблемы литературы после эпохи короля Эдуарда. Встретив ее теперь после многих лет, я обнаружил, что охотно слушаю леди Остин и что она мне симпатична. Я вспомнил, как давным-давно мы с Одри говорили о ней, вспомнил наш юношеский решительный и крутой приговор. Я уже не мог смеяться с былым жаром, в котором смешивались жестокость и негодование по поводу того, что мир развивается не по законам логики: снобизм и сознание своего низкого происхождения — все это переполняло нас с Одри, когда мы смеялись над рассказом о визитных карточках в Австралии. Теперь я спустился с высот осуждения и обнаружил, что леди Остин мне приятна.

— Мою свадьбу! — сказал я. — Не так скоро, я думаю.

— У нынешних молодых людей не хватает времени на то, чтобы работать и жениться, — загоготал Остин. — В годы моей молодости мы успевали и то, и другое.

— Но у доктора Майлза еще много времени впереди, — заметила леди Остин. Ей это, видимо, нравилось во мне.

— Да, мы позаботимся о том, чтобы пристроить его, — весело сказал Остин. Он разрезал яблоко. Глядя, как в лезвии его ножа отражается свет настольной лампы, я вспомнил, что в их доме очень строго соблюдают диету. — Скоро он будет устроен. Хотя я должен сказать, Майлз, — он жевал свое яблоко с гладстоновской обстоятельностью и верой двадцатого века в витамины, — что ваше поколение ужасно хилое. У них нет станового хребта, нет крови, они ни во что не верят и ничего не хотят делать.

— А если они не такие, — провозгласил он, — то это дикие длинноволосые молодые люди. Вроде Константина. Он очень умен, в нем есть искренность, которую невольно ощущаешь, но он не знает, где нужно остановиться. И у него слишком длинные волосы, чтобы рассуждать разумно. Он никогда не поймет, что нельзя все сделать сразу.

— Мне кажется, что вы хотите поговорить о делах с доктором Майлзом? — спросила леди Остин, поднимаясь и сияя от сознания своего такта.

— Да, небольшой разговор по поводу моего комитета. Всего на несколько минут, — сказал Остин.

Как только его жена вышла, он заговорил в полный голос.

— Почему Константин требует группы и только группы? — спросил он и помолчал.

— Потому что именно таким путем большевики стараются организовать свою науку, — ответил он сам на свой вопрос. — Все это длинноволосая чепуха. Это помешает ему в его работе, если он не будет осторожнее.

— А вы считаете, — спросил я, — что эту сторону в нем следует принимать всерьез? Хотя бы в комитете? Вам не кажется, что он гораздо более покладист, чем его теории?

— Сам по себе он довольно милый человек.

— Почему бы нам не пойти дальше в наших рассуждениях? Например, в отношении института. Теоретически Константин предпочел бы изолированный институт где-нибудь около Бирмингема, организованный по принципу крупных групп. Но на практике он будет совершенно удовлетворен, если институт создадут как отделение университета. Вам так не кажется? По тому, как вы обращались с ним в последний раз, я подумал, что вы это поняли. Если дойдет до дела, он будет голосовать за институт, приданный любому подходящему университету. Конечно, при условии, что вы гарантируете ему, что это будет под боком у человека широких научных взглядов. Вы не будете убеждать Константина, что таким ученым мог бы быть Фейн.

Остин с трудом кивнул.

— Если вы организуете институт там, где работает Фейн, Константин будет настаивать на автономии. Но есть несколько университетов, которые он одобрит, и прежде всего — ваш колледж, являющийся в действительности сам по себе университетом. Я уверен, что он одобрит. Любой бы одобрил.

— Ага, — сказал Остин.

Я сделал глоток портвейна.

— Профессор, — спросил я, — вы собираетесь создавать институт или нет? Или вы позволите всем остальным похоронить эту идею?

Остин закашлялся.

— После дискуссии на последнем заседании я только и думаю об этом, — провозгласил он. — Я продумал весь вопрос целиком совершенно беспристрастно и постарался увязать план его с развитием науки в целом. Если бы существовала серьезная опасность, что подобные обособленные институты распространятся по всей стране, вроде заправочных колонок, — я считал бы своим долгом не создавать прецедента. Но, как мы только что говорили, такой опасности нет. Эти нововведения совсем не являются такими уж нововведениями, и они прекрасно войдут в структуру университета. Меня это устраивает — и потому я решительно высказываюсь в пользу создания этого института.

— В таком случае, — сказал я, — институт будет создан.

Остин улыбнулся.

— Я сделаю все, от меня зависящее. Будет, конечно, оппозиция. Некоторые члены подобных комитетов не умеют смотреть далеко вперед. Но, — он оглушительно расхохотался, — я был бы несколько удивлен, если бы нам не удалось отстоять этот институт.

— Что же касается более мелких принципиальных вопросов, — продолжал он, — кому будет придан этот институт и тому подобное, то их нужно тщательно обсудить. Было бы ошибкой недооценивать их. Стимул, который получит институт от своего окружения, так или иначе определит его будущее.