Теперь, когда я вновь обрел уверенность в себе, я условился насчет несколько необычного уикенда, ко мне должны были приехать Хант и Шерифф. Ханта я приглашал много раз, и наконец он согласился приехать. Шерифф напросился сам. Я не видел его с тех пор, как он женился на Одри. Его письмо пришло как раз на этой неделе, и я решил, что лучше пригласить его вместе с Хантом, чем пытаться отделаться от него. К тому же мне, в самом деле, было интересно увидеть их обоих опять вместе.

Первым приехал Шерифф, я услышал за дверью его быстрые шаги, и вот он уже шел мне навстречу по комнате своей смешной покачивающейся походкой.

— Хэлло, — приветствовал он меня, чуть задыхаясь.

— Хэлло, Чарльз, — отозвался я. — Сто лет тебя не видел.

Он здорово постарел, подумал я, впрочем, так же он выглядел пять лет назад, когда он метался в тревоге и постоянно недосыпал. Щеки его потеряли былую округлость, и от румянца остались только два пятна. На лбу и вокруг глаз прорезались морщинки, и одно веко подергивалось. Одет он был не так тщательно, как одевался раньше, на моей памяти. Но вот он сел, улыбнулся, и в глазах его вспыхнули прежняя веселость, блеск и легкомыслие.

— Очень приятная у тебя квартирка, — сказал он, — хотя на меня она и не производит такого сильного впечатления, как должна была бы. В Саутгемптоне вполне приличные дома, но это почти все, что там можно найти. Неважный город. Не подходящее место для молодого человека с духовными запросами.

Я улыбнулся. Он все еще немного нервничал.

— Как Одри? — спросил я.

Он заколебался.

— Хорошо, — сказал он, — очень хорошо.

И тут у него вырвалось:

— Артур, она ждет ребенка.

— Когда?

Это было странно слышать.

— Через шесть месяцев. — Шерифф улыбнулся и опять стал самим собой. — Подумай только, Артур, ребенок! А может быть, и два.

— Забавное это будет существо, — сказал я.

— Представляешь меня в роли отца, — расхохотался он. — Бог мой, хорошенькое начало жизни для ребенка!

— Наверное, будет трудно с деньгами, — сказал я, испытывая в душе невольное удовлетворение.

Слишком много горьких воспоминаний было с ним связано, но я не питал к нему обиды. Воспоминания были почти безличными, все это как будто давно ушло в прошлое. К этому легкомысленному человеку я испытывал сейчас более теплое чувство, чем за все время с тех пор, как мы были дружны.

— Ты прав, Артур. — В глазах у него появилась тревога, хотя он продолжал улыбаться. — Ты прав, как всегда. В данном случае еще более банально. Я получаю триста фунтов, и я в долгах, как ты можешь догадаться. Вряд ли ребенок поможет исправить эту ситуацию, как ты думаешь?

Я припомнил, как он хвастался какими-то богатыми родственниками, которые жаждали засыпать его деньгами, так что если он захочет, то к тридцати годам может бросить работу; тогда якобы это было ни к чему, он хотел работать ради работы, но, возможно, он и примет от них какие-то деньги. Тогда я верил этим россказням, но постепенно, очень медленно эта вера таяла, потому что он постоянно был беднее даже нас с Хантом. К слову сказать, он все еще должен был мне пятьдесят фунтов или что-то в этом роде.

— Это неприятно, — сказал я.

— Дело не только в этом. Важнее то, что происходит в сердце. Но деньги помогли бы. Может быть, тогда у меня было бы больше мужества. — Он пожал плечами. — Подумай, чего я мог бы добиться, — улыбнулся он, — если бы у меня было больше мужества.

Мы вышли, чтобы встретить Ханта, и увидели его — бледного, слегка сутулого, но голова его все так же возвышалась над толпой, высыпавшей из поезда. Его лицо оживилось, когда он увидел нас, всю дорогу до моего дома они с Шериффом обменивались шутками и воспоминаниями. Мы зашли на минутку ко мне в квартиру и отправились пообедать. На улице было тепло, и в стороне от освещенных улиц, за парком, небо пылало густым пурпуром.

— Представляете, — сказал Шерифф, — восемь лет прошло с тех пор, как мы последний раз все вместе сидели за столом? Восемь лет. Как подумаю о всех тех, с кем я за это время обедал! Если их выстроить в ряд, то хватит отсюда до Саутгемптона.

— Какая жалость, — добавил он, — что этого нельзя сделать.

Хант улыбнулся.

— Мне хватило бы расстояния между двумя фонарными столбами, — сказал он.

Шерифф обернулся к нему.

— Почему ты не интересуешься людьми? Да, да, я знаю, тебя по-прежнему интересуют их души. Но я имею в виду знакомиться с живыми людьми, ходить на обеды, на танцы. В Манчестере должны быть сотни женщин, которые охотно потанцевали бы с тобой.

— Ты хочешь сказать, что это отвлекало бы меня от самого себя, — чуть принужденно рассмеялся Хант.

— Да, — заявил Шерифф. — Чертовски жаль, что меня не было с тобой эти последние годы. Я заставил бы тебя радоваться кое-чему. Тому, что лежит на поверхности, если тебе так нравится. Но ведь то, что нас радует, и находится на поверхности. Когда ты ценишь это, ты одновременно осознаешь тот факт, что жизнь сама по себе стоит больше, чем мелкие неприятности, сопутствующие ей. Среди этих мелких неприятностей, — усмехнулся он, — моральный долг.