— Ты хочешь сказать, что если бы что-то из твоей натуры и из того, что было в твоей жизни, отпало, ты сейчас не был бы тем человеком, какой ты есть…

— А это невозможно, — сказал Хант, — потому что для любого человека не быть самим собой оказалось бы самым большим бедствием. Понимаешь, для каждого человека в нем самом смысл вселенной. Даже если он тоскует по грязи.

— Очень приятно слушать вас, — Шерифф перевернул пустой стакан, — слышать, как Хант признается, что он поглощен драмой своей собственной личности. Я привык думать, что я один занимался этим. До тех пор, пока я не научился радоваться простым вещам.

— Почему ты не позволяешь мне убедить тебя в том, что надо радоваться простым вещам? — с мольбой обратился он к Ханту. — Вчера я проделал кое-какую работу, сегодня хорошо пообедал, завтра я раздену хорошенькую девушку. Во всяком случае, я на это рассчитываю. По-твоему, мало? Если бы ты пил наравне со мной, ты бы понял, что этого более чем достаточно.

Хант покачал головой.

— Даже ты не можешь изобразить это убедительно. Даже для самого себя.

Шерифф помахал рукой.

— В таком случае я буду мрачен. Я буду мрачен до конца вечера.

Он оглядел зал.

— Похоже, этот ресторан совсем пустой. Пожалуй, я изменю свое решение. Я не буду мрачен.

Он взглянул на нас блестящими глазами.

— Я предлагаю спеть, — сказал он.

Хант уехал в воскресенье днем, и мы с Шериффом вернулись в мою квартиру. Когда мы остались вдвоем, он как-то притих, и у меня было ощущение, что он хочет о чем-то попросить меня. Я подумал, что, вероятнее всего, он хочет одолжить денег. Но вместо этого он неожиданно выпалил:

— Ты скоро переходишь в институт?

— Думаю, что да, — сказал я. — Ничего еще не решено, — торопливо добавил я. Меня вдруг обуял суеверный страх, желание подержаться за дерево.

— Это замечательно, — рассеянно сказал он.

— Сколько они тебе будут платить? — спросил он. — Это замечательно.

— Тысячу или около того. Потом больше. — Я не забывал, что эти слова дойдут до Одри. — Намного больше.

— А кого ты собираешься взять на другие должности? — беспечно спросил он. — Сколько им будут платить?

Меня это рассмешило.

— Там должен быть биолог с окладом семьсот или восемьсот фунтов. Вероятно, это будет Тремлин. Ты его помнишь. Он был преподавателем в Королевском колледже в наше время. Довольно скучный тип. И химик с окладом шестьсот фунтов. Я еще не знаю, кто это будет.

Он усмехнулся, немного дерзко, отчасти стыдливо. Ради этого он приехал, он ждал этой минуты два дня.

— Ты знаешь, я думаю, что я мог бы с успехом занять это место. При моем довольно решительном характере и известной доле усердия. И ты подумай, Артур, ты только подумай, как я украшу это место.

Я улыбнулся.

— Посуди сам, — продолжал он, — я был бы центром светской жизни в институте. Благодаря мне ты стал бы известен как самый гуманный директор во всем мире. Улыбающийся во время работы. Гений — и веселость. Никто другой не сможет это сделать для тебя.

— Никто не сможет.

— Ты читал мои последние статьи? — спросил он. Лицо у него при этом было напряженное. Быть неудачливым искателем приключений не так-то легко, и временами сама веселость становится мрачной.

— Одну, — сказал я, — это была хорошая статья. Много лучше, чем все твои работы, которые я видел до сих пор.

— Последняя еще лучше, — сказал он, — намного лучше.

— Мне не везет с деньгами, — добавил он.

Я рассмеялся. Накануне он потратил довольно много времени, пытаясь убедить меня поддержать его фантастический план создания побочного химического производства.

План был абсолютно нереальный и не особенно честный.

— Но в науке я не такой. Я не притворяюсь, что я вдохновенный творец или фанатик в науке. Но я достаточно знающий химик и буду хорошо работать в разумных пределах. Я, может быть, не очень силен головой, но у меня хорошие руки.

— Да, — сказал я.

Я думал. В известном смысле он был прав. Мы могли подобрать немало молодых химиков, которые как ученые были лучше его, у которых было больше интуиции и воображения. Но для целей нашего института эти качества были не столь ценны, важнее были другие, которые я обычно презирал. Нам нужен был химик, способный получать безупречные кристаллы, а не тот, который мог интуитивно проникнуть в структуру молекулы. А Шерифф был самым способным экспериментатором, каких я только встречал. Еще в студенческие дни я завидовал точности, быстроте и изяществу его опытов.