Шрифт:
Леоновым оказался тот чернявый шутник в ватнике без знаков различия. А помянул о бубенцах капитан-лейтенант Павел Григорьевич Сутягин, свободно говоривший по-немецки и по-норвежски.
Оба они пошли на головном ТКА-12 вместе с А. О. Шабалиным, который считался мастером ориентации в темноте у чужих берегов.
Провести катера именно в нужное место было непросто, если в наличии имелся только магнитный компас, который на качке «гулял» из стороны в сторону, показывая все, что угодно, но не градусы курса. А лага - прибора, измеряющего пройденное расстояние, - на катерах вообще не было. Длину пути определяли на глазок по оборотам моторов.
В рубке не было даже столика для морской карты. Сложенная гармошкой карта запихивалась в планшет, где сквозь целлулоидное окошко показывала осьмушку с тусклыми очертаниями берегов. Между Перс-фиордом и Сюльте-фиордом изрезанный материк торчал на карте «рогатой чертовой рожей со свиным пятачком» - мысом Харбакен, а дальше к северу наклонился «мордой белого медведя». Сюда, «к медвежьему горлу», притулилось селение Маккаур, а на ушах зверя - мысе Мульвикпюнтен - обычно вспыхивал маяк.
Но маяк по военному времени включали редко, свиной пятачок мыса Харбакен опознать не удалось из-за снежных зарядов.
Если глядеть с моря, все скалы похожи и не имеют ничего общего с медведями или чертями. Еще хуже, когда и глядеть не на что. Снежная круговерть штриховала плотно, и снег в густом мраке тоже казался черным. После пяти часов слепого плавания нельзя приближаться к берегу на авось. Того и гляди, напорешься на камни. Торпедные катера имели право вернуться, но они шли вперед.
Еще через час наблюдателям удалось различить очертания мыса Вайнесодден с железной будкой навигационного огня. Это означало, что катера проскочили далеко к западу. Повернув обратно, надо было одиннадцать миль бежать до «ушей медведя» и еще пять до «кончика морды». Капитан-лейтенант Сутягин из штаба флота в сомнении покрутил головой, однако согласился с расчетами. Другого выхода все равно не было.
В два часа ночи ТКА-12 подошел к маяку и спустил резиновые шлюпки, за ним стал высаживать разведчиков ТКА-172. Несколько развиднелось. В глубине фиорда увидели еще одну мигалку и догадались, что попали совсем не туда. Это оказался Босс-фиорд, «загривок белого медведя», а не горло его.
– На то мы разведчики, - суховато сказал капитан-лейтенант Сутягин, - чтобы не теряться от неожиданностей.
На первой же резиновой шлюпке доставили «языка». Старик-маячник при виде разведчиков объявил:
– Яй ер нурман (то есть: «Я норвежец»).
На столе в его доме обнаружили горячие блины, малосольную семгу. Маячник порядочно нагрузился в одиночку. Нетвердо встав из-за стола, он не совсем понял, кто явился к нему в гости. Старик вдруг добавил:
– Сталин - капут!
– Взять!
– приказал Леонов.
– Что-то не слышал такого от норвежцев.
– Пройдемте, папаша, - смеялись разведчики.
– Давно бы вам пора знать, как вредно пить до «белой горячки».
Уже на катере, увидев в каютке командира портрет Верховного Главнокомандующего в маршальской форме, пленный заморгал, задумался и объявил:
– Гитлер - капут!
– Вот теперь попал в точку, - серьезно ответил часовой.
– Что значит наглядная агитация! Как увидел - хмель сразу вышибло.
– Отпусти, сударь, - вдруг попросил старик, вполне по-российски. Акцент его речи заключался не в интонациях. Это был мертвый русский язык, которым общались эмигранты.
– Вот как заговорил?
– удивился «сударь» в матросской форме.
– Нет уж, папаша, не выйдет. С тобой надо еще разобраться.
Было уже пять часов утра. Дальнейшая задержка могла поставить катера под удар противника на долгом обратном пути. ТКА-12 с более опытной командой подошел ближе к полосе прибоя, прямо из пены выхватывая высадочные средства. Из восьми резиновых шлюпок шесть попало на головной катер и две на ведомый. На каждой вернулось по три человека. Несложный подсчет подтверждал: возвратились все. Уточнять по фамилиям было некогда. Едва шесть разведчиков для уравнения нагрузки перескочили на борт Сто семьдесят второго, оба торпедных катера, взревев моторами, на полном ходу ринулись из длинного каменного коридора, который называется фиордом. С точки зрения пунктуальных егерей-наблюдателей, обнаруживать себя с такой шумной наглостью были способны только немецкие сторожевые катера: унтербоот егер.
Берега спокойно проводили разведчиков. Недаром ночью все кошки серы. Баренцево море с хлюпом всосало их на открытый простор или, как называл Шабалин, «в голомя». И вдруг волна ударила с оттяжкой по корпусу, да так, что заскрипели, жалуясь, дубовые ребра - шпангоуты.
Отрываясь от Босс-фиорда, озабоченные тем, чтобы он не проводил пушками, на катерах не сразу оценили силу встречного ветра. Он рвался с востока порывами до восьми баллов.
Катера уже не взбегали, а карабкались на волну. Гребни опрокидывало на палубу, и палуба приседала, шатаясь от многотонной нагрузки. Даже крупным кораблям приходится лихо в такой шторм, а катера вполне могли захлебнуться. Им нельзя было искать укрытия у вражеских берегов. Вопреки пределам мореходности и здравому смыслу катера углублялись в открытое море. Для них просто не существовало другого выхода.