Каждая минута обороны рождала героев. Имена их, за редким исключением, оставались неизвестными. Но их подвиги обретали крылья и летали от окопа к окопу, от матроса к матросу, от корабля к кораблю.

Десятки дней продолжался первый штурм. Убедившись в несокрушимости защитников Севастополя, фашисты после тяжелых двадцатидневных боев вынуждены были перейти к изнурительной позиционной войне.

Потом пришел студеный декабрь, начался второй штурм города, но и он не принес врагу успеха, а устлал подступы к Севастополю новыми кладбищами, которые соседствовали с теми, что остались после вторжения чужеземцев в половине девятнадцатого столетия, - английскими, итальянскими, французскими, турецкими.

Отгремели декабрьские бои, рассеялся горький дым пожарищ, расстилавшийся не только над ущельями и ложбинами, во и над городом, над всеми бухтами,…

27

Наблюдатели с «Триножки» докладывают:

–  На окраине Албата взрыв. Туда идут немецкие машины!

Это же Зинченко!

–  Продолжать наблюдение, докладывать немедленно.
– Я положил трубку, посмотрел на Калашникова: началось!

Он короткопалыми руками теребит серую мерлушковую шапку, посапывает.

Телефон молчит.

Калашников встает, потом снова садится.

–  Не мельтеши!
– требую, продолжая смотреть на полевой телефон. Звонок!
– Да, да!

–  Стрельба на шоссе от Коккоз до Бахчисарая!

Калашников сердито:

–  Я же предупреждал! Теперь возьмутся за нас…

Я молчу, мысленно слежу за группой Зинченко. Она должна сейчас подойти к небольшой деревеньке Гавры и отсидеться до вечера в густом кизильнике.

Стрельба повсюду, но центр ее - шоссе. Гавры километра на три выше, и там пока тихо.

Перед закатом сообщение:

–  Товарищ командир, под Гаврами что-то горит! Огонь до неба!

Молодец, Митрофан Никитович!

Я обнимаю за плечи угрюмого Калашникова:

–  А ты сумлеваешься!

–  Не кажы гоп, покы не перескочыв! Еще ночь, еще день. Как все обернется!

–  Ну и маловер ты, Кузьма! Какое же партизанство без риска?!

–  Рискнул Красников и сколько людей погубил!

–  Это из другой оперы, Кузьма Никитович.

Никак не могла угомониться растревоженная долина. Стрельба, собачий лай, зависшие в небе осветительные ракеты! Только к рассвету поутихло.

Я думаю: а где сейчас Митрофан? Поводырь его - дед Кравченко, старик хитрее самого сатаны, обведет немцев вокруг пальца. Верю: зинченковский рейд окончится благополучно.

Ночь холодная, ребята наши в шинелишках и где-то сейчас жмутся друг к другу, может, слушают байки старого лесника, который неистощим в своем балагурстве.

Перед рассветом от моего оптимизма мало что остается. С «Триножки» доклады за докладами. Зашевелился враг по всей долине, зашныряли машины, по деревням тревога, слышны команды.

Телефон меня уже не устраивает, я спешу на «Триножку».

Крутой подъем дается легко - у меня такое нервное напряжение, что не замечаю ни усталости, ни того, что поранил ноги на острых камнях…

Вид с «Триножки» потрясал; просматривался даже краешек Севастополя.

В боевой бинокль увидел море и кораблик на нем. Вокруг него поднималась вода. Стреляют по кораблю? Так и есть! Какая близость между нами и Севастополем!

В другой раз я бы неотрывно смотрел на запад, но сейчас важнее было разобраться в том, что происходит под моими ногами.

Прошелся взглядом по дороге от Коккоз до самых сторожевых скал где-то под Бахчисараем. Много патрульных машин, проскакивают мотоциклы, Противник встревожен и нервничает.

На пригорках мелькают люди в черных шинелях. Это контрольный прочес!

Зинченко надо искать на левом фланге, в узкой горловине, сжатой обрубленными скалами.

Там пока тихо.

Ближе всех к «Триножке» лежало село Узунджа - небольшое, дворов на сто, но с завзятыми полицаями. На пятачке между нами и Узунджей и началась бешеная перестрелка. Мы увидели цепь карателей, охватывающих мелколесье с флангов. Неужели Зинченко в ловушке?

Стрельба рассыпалась на несколько очагов, потом оборвалась.

Но я чувствовал: что-то сейчас произойдет!

Внимательно обшариваю взглядом от куста к кусту, от тропы к тропе. Вдруг вижу: бежит человек, размахивая малахайкой.

–  Это же дед, наш дед!
– кричит наблюдатель. Его голос покрывается трескотней автоматов под самой «Триножкой».

Кравченко исчез, но стрельба такая стала, что пришлось оглядываться: не по нас ли бьют?

Трещит телефон. Голос Калашникова: