–  Сука ты!
– Петр Иванович взъерепенился.
– Не Советскую, а дураков, что вокруг нее вились. И чудно тебе, коль сам у немца служишь и водку его глушишь…

Будочник встал да с размаху кулаком Петра… Тот и отлетел в самый угол.

Иван Иванович на него автомат.

–  Не имеешь права, гад! Немецкий служака, холуй!
– вскипел Суполкин.
– Пристрелю, сволочь!

Будочник замер, даже попятился, глаза налились кровью.

–  Служака, говоришь?! Такой паскуде служить, да? Ты думаешь, немца я не бил? Идем! И ты иди!
– гаркнул на брата.

Забежал в сарайчик, зажег фонарь, всунул его в руки Петра, взял лопату и начал расшвыривать землю. Стало вырисовываться что-то похожее на труп.

–  Смотри, партизан, смотри, Петя, на господина офицера.

–  Это ты его, Гаврюша?!
– ахнул Петр Иванович.

–  Ударил по лицу, сволочь… А другой - под скирдой лежит. Немец-техник… Все выкаблучивался, душу теребил, паскудина… Но тот маленький, того с одного маха…

–  Гаврила Иванович! Так ты сам партизан?! Давай взорвем эшелончик и - в лес! А?
– предложил Иван Иванович.

–  Нет! Не люблю людей. Могу и начальство перебить, если не по душе. А эшелончик - дело стоящее… Я сам хотел, чего уж тут! Меня немцы на прицел взяли - чую!

Быстро и без помех подготовили полотно к взрыву, подложили взрывчатку, а Гаврила Иванович стоял на охране.

На рассвете эшелон подорвался: десять вагонов со снарядами - в сплошную труху. Снаряды рвались долго.

Гаврила Иванович сразу же ушел, даже не попрощался, а партизаны благополучно добрались в отряд.

Македонский обнял мельника:

–  Видишь, и брата ты зря ругал.

–  Куда-то он теперь ушел?
– с беспокойством спросил Петр Иванович.

–  Таких не скоро возьмешь! Будет диверсант-одиночка. Счастливого тебе пути, «российский человек»!

12

Заработала гигантская карательная машина: три пехотных полка облепили с обеих сторон железнодорожную линию как назойливые мухи.

Мы пытались найти лазейку, но немцы были бдительными. Они бесчинствовали, смели с лица земли домик Гаврилы Ивановича, а когда обнаружили труп фашистского техника, подвезли к тому месту заложников и расстреляли их.

И в эти- то летние дни 1942 года, когда мы отбивались от карателей, пришла беда. Нужно было собрать все мужество, чтобы не растеряться, не упасть духом от этой скорбной вести: наши войска, на которые мы надеялись, войска, чьего удара ждали весь Крым и вся страна, -эти войска, занимавшие Керченский плацдарм, потерпели поражение. Немцы заняли Керчь…

Это был удар и по Севастополю. Отрезанные Керченским проливом дивизии, попавшие в катастрофу, не смогли эвакуироваться. Как говорится в «Истории Великой Отечественной войны», «противник захватил почти всю нашу боевую технику и тяжелое вооружение и позже использовал их в борьбе против защитников Севастополя…».

Сломив сопротивление наших войск на восточной окраине полуострова, фашисты все силы бросили на морскую крепость.

И вот уже днем и ночью гудят жаркие дороги под гусеницами танков и сапогами солдат: на Севастополь! На Севастополь!

На западе, под Севастополем, пока тихо, но мы знали: часы этой тишины сочтены.

За нами оставались ненависть и борьба.

Все на помощь Севастополю!

Лагеря без людей; разве кто больной, да и тот, приткнувшись к дереву, несет охранную службу.

Боевая группа - все поджарые, до черноты загорелые, с глазами в красных прожилках от переутомления и недосыпания, вернулась в лагерь.

Краткий рапорт, выкладка трофеев - особенно документов, которые уже ночью будут лежать на столах командующих Октябрьского и Петрова, - получение пайков, умывание, горячая похлебка из тертых сухарей и сон, глухой как вечность.

Десять часов подряд над скрытой от глаз теснинкой раздается храп, а потом, как по команде, обрывается.

Уже через час по крутой тропе ползет змейка - снова на дорогу! Выше и выше, только на пике Демир-Капу она останавливается для передышки, а потом опять на звонкую яйлинскую тропу.

Если бы была возможность запечатлеть хотя бы один июльский день в крымском лесу, то получилась бы прелюбопытная картина.

Мы увидели бы дорогу, изжаренную солнцем, тающий асфальт с глубокими вмятинами от шин и гусениц, шагающих потных немецких патрульных, с трудом отрывающих толстые подошвы от липкого асфальта; увидели бы бронемашины с вращающимися башнями, откуда пулеметы изрыгают временами лавину свинца. Шагает немецкая пехота, а за кюветом тянется рядом с ней цепь полевых жандармов, обстреливающих кусты. Или движется колонна машин: впереди - броневики, а позади - легкие танки. Над дорогой с треском проносятся самолеты, утюжащие огнем подступы с гор. Потом немецкие секреты, а еще выше новый кордон от партизан - завалы и проволочные заграждения.