Шли с запавшими глазами, водянистыми щеками, рыхлые и изможденные, с рубцами незаживающих ран, с морщинами на лицах, которые стирали разницу между молодыми и пожилыми.

Ритм марша диктовал Николай Кривошта. Он иссох от летней жары, напряжения.

Красивый украинский парубок стал зрелым мужчиной, с лицом, покрытым ранними морщинами.

На плечах Николай нес тяжелый пулемет; при нем же автомат и дюжина гранат. Никто не сомневался: командир до последнего вздоха будет защищать колонну.

Ночевали в урочищах, костров не разводили, от ночного холода спасались, прижавшись друг к другу.

Весь поход сопровождался автоматными и пулеметными очередями, что неслись с подножий гор, подпиравших яйлу. Но это были дежурные очереди оккупантов.

Ночевка была короткой. Опасные часы просиживали в карстовых норах.

Проводники во главе с «академиком» крымского леса неистовым балагуром Федором Даниловичем Кравченко с математической точностью привели колонну к началу тропы, падающей на берег. Крутая она была, каменистая, сбивала до крови ноги, обрывала одежду в клочья.

–  Скорее! Скорее!
– подбадривал и торопил Кривошта. Он подхватывал ослабевшего под мышки.
– К морю, к морю!

Алексей Черников, как и прежде молчаливый, замыкал колонну и только знал, что подбирал вещевые мешки тех, кто уже не мог нести на плечах никакого груза. Он не терял присутствия духа и по-прежнему глухо басил:

–  Врешь! А все-таки вертится!

Идут, скатываются в пропасти, карабкаются и снова идут.

Чу, шумит волна. Море!

Но почему такой гул?

Белые барашки… Они один за другим катятся к скалистым берегам.

Море ближе, шумнее.

Неужели шторм?

Полночь. До боли в глазах вглядываются в просторы буйного моря. Ни единого огонька, а ветер сильнее…

Море тяжело дышит. Кому-то мерещится шум мощного дизеля.

–  Катер!
– кричит на всю темноту.

Кидаются с одного места на другое, ложатся на каменистый берег, слушают землю.

Но только стонет море.

Надо уходить! Надо уходить!

Еще, еще полчаса! А вдруг придут?!

Но катера не пришли.

Где, где взять силы?

Командиры не из робких, но и они замолчали. Да что скажешь, какие слова найдешь?

Надо уходить, надо уходить - скоро рассвет.

Кривошта молчит.

–  Решай же!
– не выдержал самый выдержанный - Алексей Черников.

–  Остаемся на сутки!
– решил Кривошта.
– Выбрать самое удобное место!

–  Пересидим повыше, Николай!
– сказал Черников, Рассвет был внезапен.

Пулеметы, автоматы, гранаты - все наготове. Кривошта предупредил:

–  Голов не поднимать, не стонать, дышать в рукав.

–  Дешево не достанемся. Ясно!
– отозвался Алексей Черников.

Солнце палит по-августовски, все больше накаляются камки, начинает подкрадываться жажда.

День тянется бесконечно.

Немцы пока ни о чем не догадываются, пуляют себе на дорогах для успокоения совести. В лиманах, Кикенеизе ржут лошади, шумят машины.

На противоположных мысах залива - огневые точки, прожекторы. Опасное соседство. Поневоле думается: катера, положим, придут, но их же могут взять под перекрестный огонь; Что же будет?

Никто об этом вслух не говорит.

Даже Черников, потеряв железное спокойствие, то и дело посматривает на бунтующее море.

Страшно подумать, что не прекратится шторм.

Кривошта подполз к Черникову.

–  Как, Леша?

–  Не придут.

–  Да, море не позволит.

–  А завтра?
– Черников уставился на командира: - Уйдем или еще сутки просидим?

Кривошта молча отполз на свое место.

К вечеру ветер завыл сильнее.

Вдоль трассы, которую наверняка придется снова переходить, но в противоположную сторону, - стрельба, ракеты.

Внизу стонет море. Нет никакой надежды.

Катера снова не пришли.

Они не придут и завтра - так чует душа каждого.

Самые страшные минуты - оказались перед пропастью.

Раздался одинокий выстрел. Покончил с собой больной пожилой партизан.

–  Я не дойду и вам помешаю, - сказал он перед выстрелом.

–  А мы дойдем, клянусь, доведу!
– горячо заявил Николай Кривошта.
– Мы прожили трудный год, повидали всякое, но выдержали. Так неужели позволим не только уничтожить себя, но и зачеркнуть самое дорогое, что у нас есть, - нашу борьбу! Слабых мы понесем, но дойдем!