–  И все же вы не ответили на мой вопрос.

–  На какой?

Сердито пнул ногой кучу сухих чурок.

–  Откуда это? Задарма доставили?

–  Не смейте!
– Она часто задышала.

Во мне дрогнуло что-то тяжело-виноватое, я начинал себя чувствовать так, как, бывало, в лесу, когда бой, в исходе которого почти не сомневался, оказывался проигранным.

Она вдруг выпрямилась, рассмеялась:

–  Простите… Вы так похожи сейчас на моего сына, честное слово… Нашкодит, а потом придет и станет - такой колючий, взъерошенный… И не такой уж вы страшный… Господи!
– по-детски всплеснула руками.
– Почему всех на один аршин?… И так горько, что даже вы, подполковник… - Вздохнула.
– У нас чай готов… - Несуетливо собрала на стол.

Уйти подобру-поздорову? Но хочется тепла, хоть убей - не подняться.

–  Прошу к столу.

Сидела ко мне боком, близко; я видел - на указательном пальце у нее свежая ссадина, ногти обломаны.

–  На развалинах кирпичи таскаю.
– Убрала руку.

–  Трудно?

–  Еще бы!

Мы встретились взглядами. Ее верхняя губа с мальчишеским пушком подрагивала.

–  Одну минутку.
– Вскочила, шагнула было от стола, а потом неожиданно сказала: - Господи, мы так долго говорим, а как звать друг друга, даже не знаем.

–  Константин.

–  А я Галина. Галина Сергеевна Кравцова по паспорту.
– Протянула руку. Ладонь у нее маленькая, теплая и сильная.

Она вышла, возилась в сенях, как мне показалось, очень уж долго. Я, сам не знаю почему, хотел, чтобы она сидела рядом, чтобы ее губа подрагивала. Никогда в жизни такого я еще не испытывал. И доверие к женщине, которую еще час назад совсем не знал и не хотел знать, крепло.

Она вошла в комнату.

–  Вот, вино.
– Поставила бутылку возле меня.

Взглянув на этикетку, я встал, посмотрел ей в глаза.

–  Что с вами?
– спросила потерянно.

Не отвечая, круто повернулся - и к вешалке.

–  Ключ на месте, - негромко сказала она.

Вошел в свою комнату - охватил холод, сырость. Лег, никак не мог согреться… Нехорошо на душе, глупо нехорошо… Перед бабенкой-стервой… Сразу же показала себя - вино выставила, не постеснялась!…

Спать, спать. Но так и стоит перед глазами бутылка «пиногри», ай-данильский. Сорт наш, крымский, редкостный, - бывало, и за большие деньги не добудешь. Немцы с ходу разграбили старинное хранилище, и вон куда дошла бутылка… Дедок не врет: дровишки, винцо… В кутерьме военной такие не теряются.

К утру сон сморил накрепко. Слышу, стучат, но голову поднять не могу.

–  Живой здеся кто, а?
– Вошел старшина.
– Цельный час гремлю, шумлю, а вы вроде намертво сваленный.

–  Чего приперся в этакую рань?

Старшинские глаза обзыркали комнату.

–  Не скажите, десятая година… Вызывают в военкомат.

–  На что понадобился?

–  Добрая весть поутру ходит.

Схватил старшину за плечи:

–  Ну?

–  Ждут, а потом - прямехонько фрица дубасить!

Собрался как по тревоге. У самой калитки оглянулся - домишко провожал меня молчаливыми окошками.

9

Большая станица, а в ней фронтовой офицерский резерв. Как многие кубанские станицы, и эта растянулась на версты. Улицы широки, дворы просторны, местами сливаются - ни заборов, ни плетней. Меж оголенных акаций дымят трубы хат-мазанок под камышовыми крышами.

Я знаю: полы в них земляные, с тонким слоем зеленого кизяка, окна с глухими ставнями и железными задвижками. Главная улица - Красная. Тут немало домов под оцинкованными крышами, стены из красного кирпича.

Тучи поливали перенасыщенный чернозем дождями, стояли лужи, грязь топкая, глубокая.

У каменного дома с высоким фундаментом, застекленной верандой, над которой тяжело склонился мокрый красный стяг, топтался дневальный. Я спросил:

–  Здесь штаб офицерского фронтового резерва?

Из- под капюшона сверкнули строгие глаза.

–  Вымойте сапоги, а то не пущу.

–  Что такой приветливый?

–  Вот придет ваша очередь, подневалите на этом собачьем холоде - еще не так запоете…

Я натаскал из колодца с журавлем воду в корыто, помыл сапоги, подошел к дневальному:

–  Подойдет?

–  Мне-то что, полковник Мотяшкин так требует…

–  А кто он такой?

–  Начальник фронтового резерва товарищ полковник Мотяшкин. Тыловик. Чего стоите? Идите и непременно загляните в каморочку. Там щетки, крем, иголочки, ниточки… Теперь так заведено. И шинель снимите…

Чистил сапоги, прикидывал, соображал: надо быть в форме, взять верный тон… Кажется, все в порядке.