–  Ясно. До свидания, товарищ Иванов.

Легкий шорох - он положил трубку, но продолжал стоять у аппарата.

Адъютант исчез. Неприятный холодок пробежал по спине. Я неслышно сложил тарелочки на поднос, подобрал крошки.

Петров подошел к окну, стал смотреть на синюю полоску лимана. Широкая спина согнулась, округлилась. Наконец повернулся ко мне:

–  Когда ранены?

–  В марте сорок третьего года.

–  Хочу уточнить: сколько участников обороны Севастополя пробилось в партизанские отряды?

Генеральские глаза требовали правду. Но вместе с тем я понял: он знает ее. Ждал терпеливо, давая время обдумать ответ.

–  Одиночки, товарищ генерал.

–  Сколько?

–  В нашу бригаду пришло до тридцати человек.

–  Вас, партизан, трудно было найти?

–  Искать было некому, Иван Ефимович. Фашисты опередили: блокировали подступы к лесам. Они расстреливали на месте женщин и стариков, стоило лишь тем выйти в подлесок за хворостом.

–  Тяжела твоя правда, партизан.
– Он медленно подошел к столу, по-стариковски нагнулся и достал из ящика толстый альбом.
– Может, кого узнаете?

На фотографии в группе командиров я увидел знакомого майора.

–  Белаш!

–  И что с ним?
– Глаза генерала с надеждой смотрели на меня.

–  Убит на яйле, мы хоронили…

Он мне сейчас почему-то напомнил нашего станичного землемера, только что вернувшегося с поля, где отмерял горластым мужикам наделы. Причина, которая привела меня в кабинет, показалась до того частной, что о ней неловко было и говорить. Я сделал движение, которое можно было понять как немую просьбу: разрешите удалиться? Однако Петров потребовал:

–  Выкладывайте о себе все! Не просто же повидать меня явились…

Слишком много я думал об этой встрече, о тех словах, которые скажу.

Он выслушал с вниманием; подумав, сказал:

–  Пишите рапорт и ждите вызова через военкомат.

* * *

Я снова в Краснодаре. Боясь пропустить вызов, отсиживаюсь в сырой комнатке один на один с серыми стенами с засохшей геранью на подоконнике. За стеной - женщина. Уходит куда-то утром, возвращается после полудня. Плеск воды; что-то готовит - запах жареного лука просачивается во все щели. У нее, должно быть, тепло, уютно. Иногда приходится с ней здороваться, при встречах уступать дорогу.

–  Спасибо, - чуть слышно благодарит.

Как- то перехватил на себе ее пристальный взгляд. Впрочем, наверное, показалось…

Почему нет вызова? Десятые сутки. Правду говорят: хуже всего ждать и догонять!

Я снова пробираюсь в Ахтанизовскую. Узнаю: командующий в войсках. Но разве у кого повернется язык сказать, в каких соединениях или частях? Да и спрашивать не положено.

А комендант штаба? Я разыскал его на улице.

–  Здравия желаю, товарищ подполковник!

–  А, ваша милость. Зачем пожаловал?

–  Командующий велел навестить через декаду, - соврал я.

–  Через декаду, говоришь?
– Он удивился.

Решил идти напролом:

–  Где мне найти Ивана Ефимовича?

Подполковник чуть не поперхнулся:

–  Может, хочешь узнать, что делается в шифровальном отделе?

–  Мне нужна встреча с генералом, очень нужна!
– умоляюще проговорил я.

Подполковник решился:

–  За добро добром платят! Ты тогда мог накапать - я-то знаю, как мои помощнички тебя встретили… Шагай на Гадючий Кут. Запомни: я тебя знать не знаю!

На попутных добрался до Керченского пролива. С моря дул ветер, пахнущий сивашской гнилью.

Хоть волком вой - ни души! Рыбацкие хатенки без крыш, с полуразвалившимися стенами, сарай, сплюснутый взрывом. У берега на ржавых рельсах - причал, заставленный бочками. Недалеко от причала на якоре серый добротный катер с флагом Военно-Морских Сил.

Подумал: может, командующего поджидает? Тихо, по-партизански, с оглядкой спустился к причалу, притаился за бочками.

Высокая фигура в дождевике с капюшоном стояла у самого конца настила, метрах в десяти от меня.

Вспомнил генеральскую спину у окна… Конечно, он! Перевел взгляд на катер, заметил группу военных, и среди них генеральского адъютанта, обеспокоенно поглядывающего на Ивана Ефимовича.

О борт судна хлестали азовские волны. На крымском берегу дышал фронт. Далеко на востоке, наверное на косе Чушке, била тяжелая артиллерия. Меня окружали почерневшие от времени дубовые бочки с ржавыми обручами, вкривь и вкось обнимающими рассохшиеся клепки.

Петров неотрывно смотрел на далекий берег, откинул капюшон, снял папаху - ветер с запада зашевелил редкие седые волосы. Нахлобучив папаху, генерал глухо крикнул: