Ничего не знавший Клим подошел к окну и крикнул:

— А ну, бабы, не задерживай!.

На улице уже собрались все те, кто записался в отряд, и провожающие.

Молча вышли женщины от Натальи. В их движениях было что-то неловкое, стесненное, и все, кто дожидался на улице, поняли, что там, в хате Натальи, что-то случилось.

Через несколько минут все знали о Натальином горе, и всяк по-своему говорил о ней и о Митяе, связывая с именем Устина.

Хрущев построил отряд. Тетка Марфа, пригорю-нясь, стояла у дороги. Сколько вот так она проводила людей на войну, и сколько ей пришлось услышать скорбных вестей. И сейчас уходят люди, а Митяю Пашкову уже не вернуться.

Груздев попрощался с каждым за руку, а Устина поцеловал.

— Прощайте, да не забывайте нас... Пишите. А я обо всех писать буду.

Устин взял за повод лошадь и скомандовал:

— За мной шагом марш!

Он повернулся назад, отыскал глазами Наталью. Она шла вместе с остальными, женщины поочередно несли Натальиного ребенка. Они решили провожать мужей до следующего села. Товарищи, узнав о гибели Митяя, поглядывали на Наталью, переговаривались между собой так, чтобы она не слыхала.

Уж высоко стояло солнце, когда отряд вышел на перепутье. Наталье нужно было сворачивать на хутор. Устин соскочил с лошади и решительно подошел к Наталье. Взглянув на него, она закрыла лицо ладонями и опустила голову.

— Не надо, — сказал он тихо и, отняв ее руки от лица, ласково заглянул в глаза. — Иди, родная, и помни о всех нас. Передай привет Петру Васильевичу.

Женщины, глядя то на Наталью с Устином, то на своих мужей, молча вытирали глаза.

Наталья попрощалась с ними, а те, напутствуя ее, говорили:

— Иди, Наташечка. Тебя с дитем никто не тронет. Отряд двинулся дальше. Наталья свернула с дороги

на тропку и направилась к хутору. Когда оглянулась, подружки и отряд скрылись в логу. Наталья остановилась. Никто не видел ее, никто не слышал, а она, обливаясь слезами, тихо говорила вслед уходившим:

— Прощайте, прощайте...

А поле было таким огромным, бескрайним, и солнце щедро обливало его потоками света и тепла.

Известие о гибели Митяя двоюродная сестра Натальи Аннушка восприняла очень болезненно. Она голосила в причет, а потом, успокоившись, вспоминала все лучшее, что знала о Митяе.

Но как только Наталья упоминала имя Устина, Аннушка вдруг умолкала и задумывалась. Она хорошо знала о прошлых отношениях Натальи и Устина и, украдкой взглядывая на Наталью, то вздыхала, то пыталась что-то сказать, но в словах ее происходила такая путаница, что Наталья не могла понять, о чем думает и что хочет сказать Аннушка.

Уже два дня Наталья гостила у Аннушки, вволю нагоревалась, вволю и поплакала. Аннушка как могла утешала вдову.

— Не изводись, Наташечка, ты молода, еще поживешь да порадуешься. Встретится человек хороший — замуж выйдешь. А пока что выхаживай малого.

И в самом деле на душе становилось легче, да и мысли появлялись новые. Вот пройдет год, подрастет мальчик, начнет ходить, потом бегать, горе будет забываться, а радость — вот она, на руках, — станет прибывать. Она осторожно приоткрыла платок и нежно смотрела на спящего ребенка, приговаривая: «Гуль-гуль-гуль».

Когда Наталья стала собираться домой, Аннушка подошла к ней и, положив на плечи руки, с грустью сказала:

— Что так скоро? Побыла бы еще, отдохнула.

У нее у самой муж не возвращался с войны, и неизвестно было, жив он или убит.

— Я бы с радостью, Аннушка, да на кого же хо^ зяйство мне бросить?

— Скажи, какая беда. А ты сходи ко двору да попроси хотя бы тетку Марфу. Она хоть бобылка, а женщина уважительная. Она присмотрит.

— И то правда, — раздумчиво ответила Наталья, но тут же отклонила предложение Аннушки: — Нет, я лучше в другой раз, а то с дитем-то наморишься.

— Оставь дите тут, — настаивала сестра, — чего его по жаре таскать, а к обеду и вернешься.

Наталья колебалась.

— Оголодается он тут...

— Ну что ты1..

— Ладно, я схожу полынка на веник нарву, а там будет видно, чего делать.