Наконец подали и их подводу. Мессир Тонди сел первым, сжимая в объятьях спавшего после утренней трапезы кота Бариле, рядом с ними устроился человек с короткими, точно валяный войлок, волосами и живыми проницательными глазками. Тонди назвал его Джованни Ручелаи, и Альбино вспомнил, что это тот самый свидетель, что вместе с конюхом видел у колодца людей Марескотти. Сам Альбино устал. Время близилось к полудню, он не спал ночь и чувствовал себя разбитым. Мысли в голове были вязкими, как кисель, он то и дело ловил себя на бессмыслице происходящего, и благословлял небо, что к Арминелли ему нужно только завтра.

____________________________________________

Если не доказан злой умысел, всегда предполагается добросовестность (лат)

Глава VIII Пустая молва.

В тяжелом полуночном сумраке визгливо крутился колодезный ворот и, тяжело разгоняя густой воздух тихими крыльями, вспархивали совы. Где-то трижды и явно не к добру прокричал ворон, тело покойника в белом саване мерно покачивалось на пароконной подводе, кто-то перебирал струны гитары и под сводами храма с хоров несся напев, страстный голос плыл над органом, молил и заклинал....

Солнце зашло вдруг,

сразу померк день,

гор потемнел круг,

в долы сошла тень.

Но нет, это вовсе не монастырь... И это не хорал. Альбино разомкнул слепленные сном веки, и несколько минут оглядывал комнату, тусклый предзакатный свет за окном, слушал говор под окнами служанок, вышедших за водой к колодцу. Потом поднялся и вышел на балкон. Внизу у конюшенного двора драл глотку Сверчок, одновременно пригоняя выигранное седло под своего жеребца, заполняя щели слоем войлока, спущенным острым ножом на нет в местах плотного прилегания. Шельмец уже сшил слои войлока, и сейчас, убедившись в отсутствии складок и неровностей, ловко пригонял подпруги, подперсья и подхвостья.

Как же тропу найти -

сразу утратил след.

Но светит мне на пути,

Господи, твой свет...

– Решил разбудить вас, мессир Кьяндарони, - усмехнулся он, заметив Альбино на балконе, - спать на закат нездорово. Но вас, как я посмотрю, совсем сморило. С чего бы?

Альбино и вправду чувствовал себя совсем разбитым. Вернувшись из Ашано, он еле добрел до постели, и уснул, едва опустив голову на подушку: сказались и бессонная ночь и пережитое беспокойство. Но сейчас, глядя на идиллический пейзаж у конюшни, на Франческо, любующегося великолепным выигранным седлом, на розовый закат цвета цветущего весеннего миндаля, на сохнущее белье и курлыкающих на подоконниках голубей, на всю безмятежную жизнь городского предместья, Альбино почувствовал, что подлинно успокоился. Более того, ему захотелось поговорить с Франческо, уточнить то, что осталось непонятым. Он вышел в коридор и по внутренней лестнице спустился во двор.

Фантони угощал жеребца сахаром.

– Мессир Франческо, вы тоже думаете, - спросил Альбино, опершись на ворота конюшенного двора, - что случившееся в Ашано - несчастный случай?

Фантони, поглаживая по гриве коня, усмехнулся.

– Вы не хуже моего слыхали, что сказал мессир Петруччи. "Нелепая гибель". Кто я, чтобы оспаривать мнение главы синьории, нашего возлюбленного капитана народа, опору сиенцев, их любовь и надежду?

Альбино видел, что Франческо несерьёзен, и все произошедшее его скорее забавляет, чем пугает. Он и сам хотел бы смотреть на случившееся в Ашано так же легко, да не мог.

– Но сами вы считаете, как и он?

Лицо Альбино, бледное и утомленное, видимо, вызвало жалость Сверчка. Он не стал острить и, вздохнув, обстоятельно ответил:

– Случившееся в Ашано, мессир Кьяндарони, поразительно напоминает имевшее место в Сан-Джиминьяно. Сутолока скачек, ярмарочная толчея, танцы до упаду, бестолковые шатания публики, артисты, шуты и жонглеры, трепотня гостей и трескотня фейерверка. Где тут что заметить? Но я не думаю, чтобы кто-то имел умысел убить Грифоли.

– Но мне показалось, что начальник охраны мессира Марескотти и его люди не очень расположены к вам...

– Вам ничуть не показалось, - кивнул Франческо, - Никколо Монтичано - мой соперник на скачках, покойник Грифоли хотел понравиться синьорине Четоне, хоть это была и глупость с его стороны, нечего рубить сук не по себе, Паоло Сильвестри и Карло Донати - просто недалекие ребята, которым не нравится, что кому-то оказывается предпочтение перед ними. Но, во-первых, всё это не повод для убийства, а, во-вторых, не меня же нашли мёртвым. Смерть Пьетро Грифоли никому не нужна.

– Однако ведь подеста сказал, что многие хотели бы отомстить мессиру Марескотти и его людям.

– Безусловно, но что из этого? Его милость мессир Корсиньяно дал ведь понять, что мессир Марескотти - не Авель кроткий, и он, подеста, явно не собирается быть сторожем своему братцу во Христе, стало быть, мессир Фабио должен сам о себе позаботиться. Вот и пусть заботится. Нам-то с вами что до этого, помилуйте? Если кто-то сводит счеты с людьми Марескотти - я первый скажу, что он делает это превосходно, комар носа не подточит, но едва ли... Подобные вещи - выше человеческих возможностей. При этом, - Франческо на мгновение опустил голову, потом поднял её и прищурился, - Марио рассказал, что вы пытались вытащить меня из шатра венецианцев. Зачем? Боялись, что простужусь? Так ведь я, каким бы ни был пьяным, всегда предпочитаю отсыпаться на соломе. Чего же испугались?