***

– …С кем говорит папа? – спросил я.

– Это доктор Гамильтон, – отвечает мама. – Мы (он, твой папа и я) учились в одном колледже в Америке.

Я смотрел, как папа говорит по телефону по-английски. Казалось, что это совершенно другой человек: и дело было не только в интонациях и тоне – лицо оживилось, жесты стали резче. Он был похож на иностранца.

Он кричал в телефон.

– Что говорит папа? – спросил я.

Мама шикнула на меня. Она внимательно слушала папу, ловя каждое слово.

– No, – сказал папа в трубку. – No, – это слово мне не надо было переводить.

Потом мама сказала:

– Он пытается поступить правильно, но по-своему.

– Он, как обычно, думает только о себе, – сердито ответил папа.

– Ты несправедлив, – сказала мама. – Он не стал звонить мне и делать из этого какую-то тайну. Вместо этого он позвонил тебе, потому что верит, что, если вы поменяетесь местами, он с радостью даст женщине, которую любит, шанс спастись, даже если она живёт с другим мужчиной.

Папа посмотрел на маму. Я никогда не слышал, чтобы мои родители говорили друг другу: «Я люблю тебя», но некоторые слова не надо произносить вслух, чтобы они оказались правдой.

Улыбаясь, мама сказала:

– Я бы никогда не сказала ему «да».

Потом она пошла на кухню готовить нам обед. Папа смотрел ей вслед.

– Сегодня хороший день, – сказал он мне. – Пойдём прогуляемся.

Мимо по улице проходили соседи. Мы здоровались, спрашивали друг друга о здоровье. Казалось, что всё нормально. А в сумерках над нашими головами всё ярче горел Молот.

– Наверное, ты очень боишься, Хирото – сказал папа.

– А будут ли пытаться построить больше спасательных звездолётов?

Папа не ответил. Вечерний летний ветер приносил стрекотание цикад: «Чиррр- чирр-чирррр». Вдруг папа произнёс:

В стрекотаньи цикады

Нет намёка на то,

Что умрёт она скоро.[1]

– Что это, папа? – удивился я.

– Это стихотворение Басё. Ты понимаешь, о чём оно?

Я покачал головой. Мне не очень нравились стихи.

Папа вздохнул и улыбнулся мне. Он посмотрел на заходящее солнце и снова заговорил:

Бесконечная красота

в угасающем свете Солнца,

Хоть день уж близится к концу.[2]

Я повторил эти строчки про себя. Что-то в них трогало меня. Я попытался выразить это словами:

– Это как будто ласковый котёнок умывается у меня в сердце.

Папа не засмеялся, а вместо этого серьёзно кивнул.

– Это стихотворение классического поэта эпохи Тан, Ли Шанъиня. Хотя он был китайцем, по настроению оно очень японское.

Мы продолжали гулять, и я остановился у цветка одуванчика. Угол, под которым наклонился бутон, показался мне очень красивым. И в моём сердце снова появилось ощущение вылизывающегося котёнка.

– Цветок... – и я запнулся. Я не мог найти нужные слова.

Папа продолжил:

Поникший цветок,

Жёлтый, как лучи Луны,

Тонок этой ночью.

Я кивнул. Образ одновременно казался мне и таким мимолётным, и таким постоянным. Это было похоже на то, как я ощущал время, когда был младше. И это заставляло меня немного грустить и радоваться одновременно.

– Всё проходит, Хирото, – произнёс папа. – То чувство в твоём сердце, оно называется «моно-но аварэ». Это ощущение бренности всего в жизни. Солнце, цикада, Молот, мы сами; всё это – члены уравнений Джеймса Клерка Максвелла, и всё это эфемерные структуры, которым предназначено исчезнуть, чему-то всего за секунду, а чему-то за эон.

Я оглянулся вокруг: чистые улицы, медленно идущие люди, трава, вечерний свет, и я знал, что всё занимает своё место; всё было в порядке. Папа и я продолжали идти рядом, и наши тени касались друг друга.

И хотя Молот висел прямо над нашими головами, я не боялся…

***

…В мою работу входит наблюдать за россыпью индикаторных лампочек. Панель передо мной немного похожа на гигантскую доску для игры в го.

Большую часть времени это чрезвычайно скучное занятие. Огоньки отмечают напряжение различных участков солнечного паруса, с периодичностью в несколько минут они загораются и гаснут по одной и той же схеме, которая соответствует тому, как мягко изгибается солнечный парус под истончающимся светом далёкого светила. Я знаю этот повторяющийся ритм так же хорошо, как дыхание спящей Минди.