Здание школы, старый кирпичный особняк, располагался посреди просторного сада, чуть в стороне от столбовой дороги, примерно в полумиле от западных ворот Луда.

Дамы Луда сохранили приятные воспоминания об Академии. Шутки, над которыми смеялись в ее стенах, и секреты, которыми обменивались, гуляя по аллеям, были гораздо интереснее и ярче всего, что происходило с ними впоследствии.

Только не подумайте, что они испытывали какие-нибудь сантименты на этот счет. Леди города Луда были чужды сентиментальности. Свои школьные дни они запоминали как старинную смешную песенку. Однако старинные и смешные песенки мы всегда вспоминаем не без грусти. Так, примерно, леди Луда туманного воспринимали поэзию прошлого. И когда Календула Шантеклер и Валериана Вигилия и прочие бывшие ученицы Академии собирались за взбитыми сливками и марципаном, чтобы обменяться новыми стежками, они непременно заводили речь о веселых прежних днях и забавных деяниях мисс Примулы Кисл.

— Ох, а вы помните, — восклицала Календула, — как она намеревалась учредить так называемый День матери, когда все мы должны были одеться в белое и зеленое и изображать лилии, выросшие на могилах наших матерей?

— О, да! — восторженно произносила Валериана. — Моя мать так разгневалась, когда узнала об этом. «Да как это омерзительное создание смеет заживо хоронить меня?» — возмущалась она.

Эти воспоминания заставляли их хохотать до слез.

Каждое поколение имело собственные шутки и особые тайны, однако все они были устроены на один лад — как фарфоровые чашки с одинаковыми узорами из плюща и пролески.

Пролеска и плющ украшали собой всю Академию, они были вышиты на занавесках в каждой спальне и на всех подушках и ширмах, нарисованы на фризе, окружавшем стены гостиной, их даже выдавливали штемпелем на кусках масла. Дело в том, что одним из чудачеств мисс Примулы Кисл была романтическая влюбленность в герцога Обри, похожая на то почитание, которым принадлежащие к Высокой церкви [3] старые девы окружали в прошлом поколении память Карла I [4] . Над ее постелью висела небольшая акварельная копия находившегося в Ратуше портрета герцога, а в день годовщины его падения, считавшийся в Доримаре праздником, она всегда надевала траур.

Она прекрасно знала, что является предметом насмешек своих учениц и их матерей. Однако это не мешало ей развивать бурную деятельность в их присутствии, поскольку мисс Кисл была слишком практична, чтобы проявлять эмоции, когда речь шла о хлебе с маслом.

В тех случаях, когда задетая гордость брала верх над благоразумием, она не стеснялась продемонстрировать собственное презрение к их родословной, высмеивая девиц, дочерей выскочек и купчих, видимо, забыв, что является дочерью местного бакалейщика, и временами воображая, будто Кислы принадлежали к исчезнувшей аристократии.

Внешность ее была не менее гротескной, чем характер, — на круглом, как луна, лице располагались крохотные глазки и огромный рот, обычно растянутый в заискивающей улыбке. Она носила зеленый тюрбан и платье, сшитое по моде времен герцога Обри. Сидя в своем саду среди хорошеньких учениц, она напоминала ярко раскрашенную ярмарочную фигуру, носящую имя Салли, которую чудаковатый садовник поместил между деревьев, чтобы отпугивать птиц от своих вишен и слив.

Ее ученицы больше напоминали не плоды, а цветы, в первую очередь — сладкий горошек, душистый, веселый и скромный, когда в муслиновых платьицах, скроенных по одному образцу, но из разного материала, и маленьких капотах с белыми оборками, они парами прогуливались по улицам Луда туманного.

Во всяком случае, вид их всегда намекал на нечто сладкое и свежее, и в городе девочек из Академии называли Цветочками Кисл.

В последнее время Цветочки пребывали в состоянии полного блаженства. У них были основания предполагать, что у мисс Примулы завелся ухажер, причем не кто иной, как Эндимион Лер.

В качестве школьного врача он был знаком здесь всем. Однако до недавних пор мисс Примула часто становилась жертвой его безжалостного языка, и маленьким пациенткам нередко приходилось тихо хрюкать в простынку, чтобы не рассмеяться вслух, — настолько колкими и смешными были шпильки, которые он подпускал несчастной школьной мадам.

Однако тем летом его трость и шляпа цвета бутылочного стекла каждый вечер появлялись в холле Академии. Причины его визитов, как узнавали от слуг Цветочки, не были профессиональными, если только в обязанности доктора не входит вечерний визит к пациентам, чтобы сыграть с ними в картишки, отведать пирожков и вина из первоцвета.

Более того, мисс Примула постоянно меняла платья.

— Должно быть, собирает приданое! — съехидничала Прунелла Шантеклер и Цветочки так и покатились со смеху.

— Неужели вы и в самом деле думаете, что он на ней женится? — сказала Пенстемона Брехунд. — На этой уродине, старой гусыне? Он, говорят, очень умен.

— Вот и будут жить гусыня с мудрецом! — рассмеялась Прунелла.

— По-моему, он позарился на ее сбережения, — сказала Фиолетта Вигилия.

— А может, хочет добавить старушку к своей коллекции древностей, — хихикнула Амброзина Мукомолл.

— Или же водрузить вместо вывески над своей аптекой! — предположила Прунелла Шантеклер.