Прибежал надзиратель. Лекок слышал его шаги в коридоре.

– Что вы хотите? – спросил надзиратель через окошечко.

– Я хочу поговорить со следователем.

– Хорошо!.. Его предупредят.

– Немедленно. Я хочу сделать признание.

– Сейчас к нему пошлют.

Лекок не стал дальше слушать. Он стремительно сбежал по крутой лестнице, ведущей в каморку, и со всех ног помчался во Дворец правосудия, чтобы рассказать господину Семюлле о случившемся.

«Что это означает? – думал он. – Неужели близка развязка?.. С уверенностью можно сказать только одно: моя записка никак не повлияла на решимость подозреваемого. Он мог ее расшифровать только с помощью книги. Но он до нее не дотрагивался, не читал».

Господин Семюлле был изумлен не меньше, чем молодой полицейский. Они, оба обеспокоенные, поспешно отправились в тюрьму в сопровождении секретаря, этой неизбежной тени следователя. Дойдя до конца галереи, они встретили директора тюрьмы, которого это главное слово – признание – привело в веселое настроение. Славный чиновник, несомненно, хотел высказать свое мнение, но следователь оборвал его:

– Я все знаю, – сказал господин Семюлле. – И я пришел…

Дойдя до узкого коридора, в который выходили двери одиночных камер, Лекок ускорил шаг, обогнав следователя, директора тюрьмы и секретаря. Он говорил себе, что, подойдя на цыпочках к камере, возможно, застигнет подозреваемого в момент, когда тот будет расшифровывать записку. В любом случае у него будет время, чтобы взглянуть, что делается в камере.

Май сидел за столом, обхватив голову руками. Услышав скрежет засовов, которые открыл сам директор тюрьмы, он резко вскочил, пригладил волосы и почтительно замер, ожидая, когда к нему обратятся.

– Вы посылали за мной? – спросил следователь.

– Да, сударь.

– Как вы сказали, вы хотите сделать признание.

– Мне необходимо сказать вам нечто важное.

– Хорошо! Эти господа сейчас выйдут…

Господин Семюлле уже обернулся к Лекоку и директору тюрьмы, чтобы попросить оставить его наедине с подозреваемым, как тот слабым жестом остановил его.

– Не стоит, – произнес он. – Напротив, я буду рад говорить в их присутствии.

– Тогда говорите.

Май не заставил просить себя дважды. Он повернулся в три четверти, выпятил грудь, закинул голову назад, как это делал всегда с самого начала следствия, когда собирался продемонстрировать свое красноречие.

– Я хочу сказать вам, господа, – начал подозреваемый, – что я очень честный человек. Ведь по ремеслу нельзя судить, не так ли? Можно зазывать публику, приглашая ее посмотреть диковинки, и в то же время иметь сердце и честь…

– О!.. Избавьте нас от ваших рассуждений.

– Как вам угодно, сударь… Я повинуюсь. Тогда, если коротко, вот небольшая записка, которую мне бросили в окно. Там стоят цифры, которые, вероятно, что-то означают, но я напрасно старался понять. Я совершенно растерян…

Подозреваемый протянул следователю записку, зашифрованную Лекоком, и добавил, когда господин Семюлле взял ее в руки:

– Она была спрятана в хлебном катыше.

Столь жестокий, неожиданный, непредсказуемый удар ошеломил всех присутствующих. Однако заключенный, словно не замечая эффекта, произведенного своими словами, продолжал:

– Я полагаю, что тот, кто бросил мне записку, просто ошибся окном. Я знаю, что очень плохо выдавать тюремного товарища. Это подло, он может попасть в крайне затруднительное положение… Однако нужно быть чрезвычайно осмотрительным, особенно если тебя, как, например, меня, обвиняют в убийстве и когда тебе грозят серьезные неприятности.

И подозреваемый провел ребром ладони по шее. Этот многозначительный жест наглядно продемонстрировал, что он имел в виду под словом «неприятности».

– А ведь я невиновен, – прошептал он.

Следователь первым овладел собой. Сконцентрировав во взгляде всю силу своей воли, пристально глядя на подозреваемого, он медленно произнес:

– Вы лжете!.. Записка была адресована вам.

– Мне?! Значит, я глупец из глупцов, раз позвал вас, чтобы отдать ее. Мне!.. И почему же тогда я не оставил ее себе? Кто знал, кто мог знать, что я получил ее?..

Все это Май говорил с таким искренним простодушием, взгляд его был таким ясным, интонация столь неподдельной, а рассуждение настолько правдоподобным, что смущенный директор тюрьмы вновь засомневался.

– А если я вам докажу, что вы лжете, – продолжал настаивать господин Семюлле, – причем здесь, сейчас же?

– Да ради бога!.. Ну и пройдоха же вы!.. Ой, извините, простите меня, я хотел сказать…

Но следователя не интересовали более или менее взвешенные выражения. Он жестом велел Маю замолчать и обратился к Лекоку:

– Господин полицейский, докажите подозреваемому, – сказал он, – что вы нашли ключ к его переписке…

Выражение лица узника внезапно изменилось.

– О!.. Так это полицейский, – глухо сказал он, – все обнаружил. Тот самый полицейский, который утверждает, будто я вельможа.