Однако подобная перестановка вовсе не радовала Лекока.

«Как бы не так, – думал молодой полицейский, – этот высокомерный следователь никогда бы не согласился с предложением, на которое я уговорил господина Семюлле».

У Лекока были все основания поздравлять себя с успехом, поскольку следователь не собирался менять линии своего поведения. Господин Семюлле принадлежал к числу тех людей, которые долго принимают решения, но, приняв их, твердо стоят на своем и прямо идут к своей цели, не сворачивая с пути.

В тот же день план Лекока был принят в целом. Оставалось лишь проработать детали и назначить день побега. К вечеру вдова Шюпен вышла на свободу условно. О Полите теперь можно было не беспокоиться. Он предстал перед исправительным судом за кражу, к которой был причастен. К великому изумлению Полита, его приговорили к тринадцати месяцам тюремного заключения.

Теперь господину Семюлле оставалось только ждать, что весьма устраивало его, поскольку наступили пасхальные каникулы. И он смог вместе с семьей отправиться в провинцию, чтобы отдохнуть и дать волю своим мыслям.

В воскресенье, последний день каникул, господин Семюлле вернулся в Париж. Он был дома, когда ему сообщили о приходе слуги, присланном бюро по найму. Он должен был занять место уволенного. Это был мужчина лет сорока, с красным лицом, густыми волосами и пышными рыжими бакенбардами, скорее высокий, чем низкий, плотного телосложения, несколько скованный в новой одежде.

Мужчина хорошо поставленным голосом с ярко выраженным нормандским акцентом объяснил, что в течение двадцати лет служил в домах ученых, врача и нотариуса, что он знает о привычках, царящих во Дворце правосудия, и умеет сметать пыль с документов, не путая их…

Словом, он говорил так складно, что следователь, попросив дать ему сутки для сбора необходимых сведений, вытащил из кармана двадцать франков и протянул их мужчине. Но тот, резко изменив поведение и голос, рассмеялся и сказал:

– Господин следователь по-прежнему думает, что Май узнает меня?

– Господин Лекок!.. – воскликнул изумленный господин Семюлле.

– Он самый, сударь. Я пришел вам сказать, что если все готово для побега Мая… Если вы захотите вызвать его на допрос… Завтра, если вам угодно.

Вот что происходит, если следователь Суда департамента Сена собирается допрашивать подозреваемого, содержащегося в одной из тюрем, за исключением тюрьмы предварительного заключения, поскольку она непосредственно примыкает к Дворцу правосудия.

Следователь вручает привратнику ордер с предельно четкой и повелительной формулировкой, которая уже сама по себе дает представление о всемогуществе магистрата. Эта формулировка гласит:

«Надзиратель следственного изолятора ___________ передаст предъявителю данного ордера заключенного по фамилии ___________ с тем, чтобы сопроводить его в наш кабинет во Дворце правосудия, а затем водворить его в названный следственный изолятор».

Ничего больше, ничего меньше. Подпись, печать, и все торопятся выполнить предписание. Однако с момента получения этого ордера до водворения обратно директор тюрьмы освобождается от какой-либо ответственности. Что бы ни случилось, он имеет полное право умывать руки.

Сколько же хлопот доставляет перевозка самого мелкого жулика! Сколько возни! Какие меры предосторожности! Заключенного сажают в один из тех зловещих фургонов, которые днем можно видеть на набережной Орлож или во дворе Сен-Шапель, и запирают в одном из отделений.

В этом фургоне заключенный едет во Дворец правосудия, а там, ожидая, когда его вызовут на допрос, он находится в одной из камер мрачной временной тюрьмы, которую в былые времена называли «мышеловкой».

Заключенный садится в фургон во дворе следственного изолятора, а выходит из него во внутреннем дворе Дворца правосудия, все выходы из которого закрыты и хорошо охраняются. При посадке и высадке заключенного окружают надзиратели.

В дороге за ним следят несколько конвоиров. Одни сидят в узком проходе, разделяющем камеры, другие – на облучке, рядом с кучером. Фургон всегда сопровождают конные жандармы.

Даже самые отчаянные и изворотливые злоумышленники охотно признают, что практически невозможно совершить побег из этой передвижной тюрьмы. По статистике администрации за десять лет было совершено всего тридцать попыток к бегству.

Из этих тридцати попыток двадцать пять были на удивление смешными. Четыре попытки были пресечены прежде, чем заключенные прониклись серьезными надеждами. И только одна попытка едва не увенчалась успехом. Некий Гурдье средь белого дня сбежал на улице Риволи. Он был уже в пятидесяти метрах от фургона, который продолжал свой путь, когда его остановил постовой.