Те Генриха ненавидели. Он не заблуждался в том, не принимал за правду ни слова их, ни улыбки, ни братские объятья.

В отличие от Маргариты.

Неужели она, при всем ее образовании, о котором ему твердили, настолько глупа?

Или просто не желает мириться с действительностью?

Щебечет птичкой… вьется… следит за каждым шагом его, чтобы донести матушке… и стоит Генриху совершить хоть малейшую ошибку… он не заблуждался.

Тень неповиновения, и он погибнет.

Пусть не от клинка католика, но от яда из тех, что поставляет Екатерине ее верный Козимо… или от несчастного случая, у Карла найдется изрядно людей, которые оный случай устроят с превеликой охотой… нет, Генрих истово жаждал выбраться из клетки Лувра, однако при том не позволял усомниться в собственной преданности.

И единственное, что ему оставалось, дабы не сойти с ума, эта нелепая женщина.

– Вы вновь позволили себе быть неосмотрительной. – Он выговаривал ей, пусть и был безразличен ко всем слухам, ко всем ее любовникам, которых будто было столько, что при дворе создали целый орден. Но ему нравилось смотреть, как гаснет беззаботная ее улыбка, а совершенные черты лица уродуются морщинами. – Вы понимаете, что ваше поведение бросает тень не только на меня, вашего супруга…

…сам он не отказывал себе в удовольствиях, которые французский двор поставлял щедро, полагая то единственно возможной компенсацией за все причиненные неудобства.

– …но и на вашего венценосного брата. Ваша матушка вне себя от горя…

…горевать Екатерина вряд ли была способна, но само ее имя ввергало Маргариту в трепет, что доставляло Генриху несказанное удовольствие.

– Я был бы вам весьма благодарен, мадам, – он старался держаться с ней безукоризненно вежливо, – если бы вы несколько уменьшили количество ваших любовников… скажем, до двоих… или до троих, если вам совсем уж неймется. Право слово, никогда прежде не встречал я женщины более… ненасытной.

Маргарита могла бы ответить, что любовниц у него никак не меньше полудюжины и что слухи о его собственных похождениях ходят и вовсе удивительные, но промолчала.

Она уже успела сполна осознать, что нелепый сей брак был ошибкой. Правда, матушка с тем навряд ли согласится. Она, любезно именуя Маргариту королевой, забывает добавить, что корона ее – призрачна… супруг, к сожалению, реален.

Он дважды или трижды соизволил явиться в опочивальню Маргариты, дабы исполнить свой долг, однако та брезгливость, едва ли не ненависть, которую он испытывал, была обоюдной. И сами прикосновения его вызывали у Маргариты приступы дурноты. После его визитов она ощущала себя нечистой. Она понадеялась было, что визиты эти принесут должные плоды, однако вскоре вынуждена была с разочарованием осознать, что желанная беременность, а с нею и освобождение не наступили.

Пожалуй, она бы сумела примириться и с нежеланным браком, и с нежеланным мужем, будь он хоть немного добрей. Но его насмешки, явные и скрытые, причиняли ей боль.

А она никогда не умела управляться с болью.

Ей важно было чувствовать себя любимой… и если не Генрихом, то хоть кем-нибудь.

Бонифас де Ла Моль был не кем-нибудь.

Он появился при дворе с молчаливого согласия Екатерины, вновь вынужденной искать компромисс. Ночь святого Варфоломея не избавила ее от протестантов, как Екатерина втайне на то надеялась, но напротив, вызвала воистину небывалый подъем веры.

И ярости.

Впрочем, о вере Маргарита не думала вовсе. Она влюбилась.

Вновь.

И все же будто в первый раз.

Любовь эта удивительным образом очистила смятенную душу, принесла в нее странное успокоение, умиротворение даже. Словно и не стало на свете ни братьев с их насмешками и ревностью, ни Генриха, привыкшего вымещать на Маргарите собственные обиды, ни матушки, которая, уверившись в собственной незыблемой власти, разом позабыла о существовании дочери.

Пускай.

Ей тоже в кои-то веки не стало дела до них, погрязших в суете придворной жизни, в собственных интригах, которые теперь представлялись Маргарите занятием донельзя глупым.

Чего ради они воюют?

За Господа?

Так разве ему, Всемогущему, есть дело до языка, на котором славят имя Его?

Дело не в вере, дело в политике. И Ла Моль играет в нее. Эдуард встречается с ним тайно, а Карл – явно благоволит, вновь завел речи о единстве нации… ложь, кругом одна ложь… сам же пытался убить и не единожды.