Я бы мог позвонить. Мама Эсме доставила бы Джоди в лучшем виде. Но я отправился к Мерсерам сам.

Дом у них по местным представлениям выглядел странно. Фасадом повернут к холмам, а не к дороге, сплошные окна, облицован дорогим кедром, не стандартным сайдингом, да к тому же деревянные панели остались некрашеными! Уже шесть лет все вокруг гадают, покрасят его когда-нибудь или нет.

В самом доме я никогда не был, но с дороги видно, что одна из комнат забита экзотическими растениями и плетеной мебелью. Джоди говорила, они называют ее «джунгли». А по вечерам мама Эсме, помыв посуду, просиживает там какое-то время перед тем, как купать Зака.

Фонари горели, хотя пока не совсем стемнело. Дни становились длиннее. Еще неделя – и введут летнее время. Я-то не очень радовался лишнему часу и грядущим теплым денечкам. Холод тоже не особенно люблю, но мне нравится, если на мне много одежды. Когда в прошлом году надолго вешал папашину куртку в шкаф, мне казалось, с меня шкуру содрали.

Я остановился рядом с синей «тойотой-селика» Келли. Мужнин джип «гранд-чероки» отсутствовал. Брэд был вице-президентом чего-то там в Национальном банке Лорел-Фоллз. А папа Келли был президентом. Узкий круг.

Две их собаки залаяли было и натянули свои цепи, но тут же узнали меня. Белый колли-полукровка заскулил, а черный лабрадор забегал вокруг будки. Собаки не забывают, кто их любит, неважно, что этот человек – редкий гость.

Я подошел поближе, распутал лабрадору цепь и чесал обеим собакам живот, пока у них глаза не подернулись дымкой.

Парадная дверь распахнулась, и во двор выбежала Джоди. Псы опять разгавкались. Джоди увидела меня, нахмурилась и бросилась назад в дом с криком:

– Это он. Не хочу уезжать.

Я воспользовался моментом, чтобы по достоинству оценить открывшийся вид. Владения Мерсеров спускались к круглому пруду, расположенному посреди лужайки цвета сукна на биллиардном столе. У подножия их холмов, сверкая галькой, вился ручей. Холмы взаправду принадлежали им. А мы на наших холмах только жили. Они не были нашими.

Дедушка Келли оставил ей пятьдесят акров земли со всеми полезными ископаемыми. Значит, старикашка не продался с потрохами угледобывающим компаниям. Не то что все прочие, кто отдал свои угодья на разграбление.

Он, да и еще Дева Мария – это единственные покойники, с кем бы мне хотелось встретиться.

За деревьями на склоне холма виднелась железная дорога, ведущая к конторе шахты. Дом Скипа рядом с конторой. По этим рельсам мы собирались отправиться в Калифорнию после того, как разделаемся с Донни.

Из дома выскочил Зак Мерсер, улыбнулся мне, крутанулся на каблуках и врезался прямо в мамину ногу. Келли ловко подхватила его на руки и велела успокоиться. Потом одарила меня ленивой женской улыбкой:

– Как дела, Харли?

– Все хорошо.

Она поглядела на собак колючим, суровым взглядом:

– Тихо вы!

Эсме и Джоди вылетели из дома и бросились к качелям. Зак потопал за ними.

Улыбка Келли сделалась шире. Мне припомнилась наша встреча в «Шопрайте» и ее мгновенная перемена настроения.

– Я только что говорила по телефону с Мисти.

Келли была босиком, но преспокойно расхаживала по острому гравию. Неужто у нее подошвы дубленые?

– Я просила передать тебе, что Джоди может побыть у нас подольше, а потом я отвезу ее домой. Надо было нам сразу договориться.

– Все нормально, – пробормотал я.

– День-то какой хороший выдался. Тебе не жарко в куртке?

– Нет.

Она подошла совсем близко:

– Ты обедал?

– Д-да.

– Но ты ведь еще не заезжал домой.

– Я в городе поел.

– Ах, вот как.

Она будто записи делает. Не из любопытства, просто чтобы потом восстановить в подробностях этот разговор со мной, когда захочется. Типа карточный домик выстроить.

Она почесала одной босой ногой другую.

– В любом случае у меня для тебя припасено кое-что. Зайдешь на минутку?

– Зайти? – пробормотал я.

Келли обернулась к детям и крикнула Эсме, чтобы не раскачивала Зака так сильно.

– Пройдем в дом, – пригласила она.

– Да, конечно.

Шагая следом, я старался не смотреть на нее. Джинсы до того в обтяжку, будто их и вовсе нет. Побелили ноги известкой с синькой – и все дела. А когда все же замечаешь штаны, понимаешь: ткань до того стирана-перестирана, что сделалась мягкая, будто щенячье ухо. Оставалось только отворачиваться и стараться об этом не думать.