Джоди сжала мне запястье, дернула за руку, и я увидел у нее на лице спокойную мамину настойчивость, которая когда-то заставляла меня лезть из кожи вон, чтобы угодить или досадить, в зависимости от настроения.

– Хочешь послушать мое предсказание?

– Мне на работу пора, – ответил я. – Завтра расскажешь.

– Нет, сейчас.

Она отпустила меня, разломила печенье и достала бумажку.

– «Тревога – это то, что платишь, пока не подошел срок беде», – прочитала Джоди и улыбнулась мне.

– Замечательно, – восхитился я.

Когда я выходил из дома, Элвис чуть не сбил меня с ног. Я пинком отшвырнул его, забрался в пикап, врубил приемник и защелкнул обе двери. Я не боялся темноты, я уважал ее. Здесь она была такая густая, что лучи фар увязали.

Пока я ехал, постарался выкинуть из головы все постороннее, но список дел, составленный Джоди, так и вертелся в мозгу, не говоря уже о мыслях про письмо Скипа и про Эмбер, трахающуюся с парнями в кузове. На душе стало совсем погано. Хорошо еще, что с тех пор как открыли круглосуточный «Уолмарт» [8] , в будний день по вечерам и ночью покупателей никого. А то ведь люди приходили за крупой в три ночи. Почему бы и нет, если есть такая возможность.

Я припарковался, сунул ключи в карман отцовской куртки, наткнулся на письмо Скипа и не нашел ничего лучите, как вытащить его и перечитать еще раз. Посреди описания студенческой общины я вдруг понял, что вся наша дружба завязалась по единственной причине: два мальчика жили по соседству и дружить им было больше не с кем.

Забавно, что такие мысли появляются, только когда тебе совсем плохо. В счастливые минуты мне бы ничего подобного и в голову не пришло.

Как я сказал, настроение у меня было препаршивое. К счастью, магазин к девяти часам опустел. Не надо бормотать «Спокойной ночи» покупателям, которым глубоко плевать на мои добрые пожелания. Обычно я при первой возможности стараюсь ускользнуть: лучше раскладывать товары на полках, чем торчать на выходе, слушая болтовню кассирш про безработного мужа и кисту яичников.

Когда меня взяли на работу, у всех с языка не сходили я и моя семья. Особенно пока шел суд над мамой. Порой мне казалось, что меня и взяли-то только из-за этого.

В глазах большинства работодателей я был из неблагополучной семьи и сразу получал от ворот поворот. Это меня бесило, поскольку вся разница между моей семьей и любой другой заключалась в том, что моя попала в одиннадцатичасовые новости.

Думаю, Рик, местный менеджер, увидел во мне возможность показать свою толстую рожу в телевизоре – ему мерещились репортерши в коротких юбочках и на высоких каблуках, которые произносят в микрофон: «Рядом со мной Рик Роджерс, менеджер магазина “Шопрайт”», где работает сын осужденной мужеубийцы Бонни Олтмайер». А еще я казался ему приманкой для покупателей. Люди обязательно захотят посмотреть на меня – а заодно и купят что-нибудь, чтобы не выглядеть болванами. Уж не знаю, что они собирались увидеть. Полудурка? Слюнтяя, который каждые пять минут заливается слезами?

Во всяком случае, я был персонажем из шоу уродов, но уж лучше быть уродом и получать зарплату, чем жить на пособие, так что я ухватился за работу в «Шопрайте». А через пару месяцев получил еще и работу в «Бытовых приборах Беркли».

Неприятно сознавать, что все на тебя пялятся и шепчутся за спиной, но прямой контакт куда неприятнее сплетен. Хуже всего приходилось, когда люди откровенно заговаривали со мной обо всем этом. Причем обязательно женщины. У кого-то намерения были самые добрые, но большинство просто искали тему, чтобы потом было о чем поболтать с подружкой по телефону.

Я не знал, что им ответить. Иногда подмывало рассказать, что случилось на самом деле.

В один прекрасный день до тебя доходит, что домучил среднюю школу, получил желанную бумажку и неплохо бы устроиться на работу на бетонный завод «Редимикс Конкрит», где отец вкалывал всю жизнь, или на строительство дорог в «Шарп Пейвмент». Хорошая зарплата, хорошие условия, как говорил отец. Приличная медицинская страховка, не какая-нибудь дешевка. Пенсионный фонд. Компенсационные выплаты. Отец знал парня, который потянул спину, играя с шурином на бильярде в «7-Одиннадцать» [9] , и ему не только дали освобождение от работы на три месяца, но и полностью оплатили больничный.

Тем временем лето в разгаре, холмы все в густой зелени, и можно, прихватив пса, отправиться в поход и на протяжении многих миль не встретить живой души, а когда стемнеет, уснуть прямо на земле, а утром пробудиться в капельках росы, вдохнуть запах мокрой земли и мокрой собаки.

В такое утро не хочется думать об остальном мире. Не хочется думать о телезнаменитостях и о том, какой замечательной представляется их жизнь, даже если ни хрена замечательного в ней нет.

Не хочется думать о моделях из сестриных каталогов женского белья и о том, что у тебя никогда не будет такой женщины, даже мало-мальски похожей. Не хочется думать о том, что у тебя, скорее всего, вообще не будет женщины и что тебе не доведется исправить тот единственный раз, когда ты опозорился, хотя вторая попытка занимает все твои мысли.