Ирина Надеждина не присутствовала на этой достопамятной пресс-конференции, поскольку уже давала показания в Лефортовской тюрьме. Содержали ее в одной камере с проститутками, детоубийцами и квартирными аферистками.

Проехавшись по центру столицы, поразив обывателей своей пышностью, силой, сплоченностью и влиятельностью криминальные похороны достигли своего апогея на кладбище. Несколько часов звучали поминальные речи. Матерые воры, убийцы и рэкетиры плакали, не стесняясь своих слез, будто прощались с родным отцом. Хотя было там много и простых горожан, присоединившихся к процессии просто из любопытства. Толпа была значительно разбавлена милиционерами в штатском и репортерами. Правда фото- и видеосъемку запретили, но скрытых камер было много. Репортеры газет и телевидения удерживались на почтительном расстоянии сердитыми постовыми.

Фраэрман подумал, что в свои пятьдесят девять он выглядит намного моложе и гораздо лучше, чем многие присутствующие здесь его ровесники и коллеги по преступному бизнесу. Некоторые из них уже в сорок лет выглядят полными развалинами. А все почему? Потому что не бросают привычек своей забубенной юности. Кто водку глушит стаканами, кто гергерыча всласть колет, иные на девок запали и «виагрой» травятся, ночами с девок не слезают, а потом сандалии откидывают… А вот он следит за своим здоровьем. Уже в сорок лет он отказался от выпивки и мясного. Трудно было поначалу, но к счастью в этом мире кроме мяса есть много калорийной и вкусной пищи: спаржа, артишоки, моллюски, морской гребешок, лососина, устрицы… Он установил над собой самоконтроль. Пил только немного вина, разбавленного водой, обычно перед обедом. Не курил. У него в доме был оборудован превосходный спортзал с тренажерами и бассейном. Его жена больше не интересовалась половой жизнью, но и Мосю уже не тянуло на постельные подвиги с каждой что подвернется. Слава богу, сейчас ему было достаточно открыть журнал «ТВ&Кино-ревю» и ткнуть пальцем в любую приглянувшуюся физиономию, и ее (его) к нему доставят в течение часа. Не потребуется даже охраны и лимузина. Сам (сама) прискачет, как только узнает, что его (ее) желает видеть сам великий Фраэрман. Однако он в отличие от покойного Вано не сластолюбив, и чтобы удовлетворить свою мужскую потребность, ему вполне хватает двух девушек, одна виолончелистка из консерватории, другая студентка из Гнесинского (и той, и другой он оплачивал квартиры и платил вполне щедрую зарплату, чтобы они пока не думали о замужестве и вовремя делали аборты). Жил он на даче, в лесу, у озера и ежедневно совершал моцион: прогуливался, дышал лесным воздухом перед завтраком и вторично перед сном.

Моисей Фраэрман всегда был привлекательным человеком и с годами не обзавелся пивным брюхом, а только слегка раздобрел, что только подчеркивало его крепкое здоровье. Ему еще не стыдно было показаться на пляже в компании с молоденькой студенткой — еще вполне сходил не за дедушку, а за папу. И что единственное по настоящему огорчало его в этой жизни — это чрезмерное внимание к собственной персоне со стороны посторонних и в частности прессы, внимание, которое было логически необходимой добавкой ко всему его образу жизни. С одной стороны всенародная слава приятно тешила душу, придавала значимость его персоне. И вообще, для чего он в свое время шел на сцену? Плох тот артист, который не мечтает стать «народным» или «заслуженным». Но слава славе рознь, и Мося как никто другой понимал, что в большей части устремленных на него взглядов сквозит не восхищение, а зависть и ирония. С одной стороны, ему на это было наплевать. Но с другой… Мог же кто-то из таких вот фанатиков-правдоискателей нацелить роковой ствол на светлую голову несчастного Вано?

Гроб с телом Вано Марагулия был установлен между могилой великого врача, который своим подвижническим трудом завоевал любовь московской бедноты еще до революции и юноши-летчика, который протаранил фашистский «юнкерс», несший груз смертоносных бомб на столицу. Моисей Фраэрман стоял у гроба в узком кругу родственников: вдовы Вано, его брата, мужа сестры и сына. Он был уверен, что его горе глубже, чем у них.

Фраэрман обернулся и посмотрел на Тенгиза Марагулия, стоящего рядом с матерью. Глаза юноши были полны слез. Ему было приятно видеть, что тот плачет. Хорошему, любящему сыну не грех поплакать на могиле отца, это не признак слабости, а скорее дань чувствам. Фраэрман желал бы, чтобы его сын тоже плакал о нем, когда он умрет. Но, к несчастью, у него родными были только две дочери, уже взрослые, а приемный сын, Олег, хоть и оставался правой рукой отца, был все же не родной, и с годами становился все более секретарем, чем сыном.

Подошедший к молодому человеку низкорослый мужчина с безволосым, морщинистым, как печеное яблоко, лицом и черными, прилизанными, словно облитыми смолой волосами, взял его за локоть, и, когда тот обернулся, обменялся ним сочувственным рукопожатием.

— Дядя Мирза… — со слезами в голосе сказал Тенгиз.

Тот поднес палец к губам и с постным лицом устремил глаза на гроб. Мирза подошел специально, как только увидел, что молодой человек привел на похороны отца какую-то чужую девку. Подойдя поближе, он сумел подробно ее разглядеть. Миловидное русское личико, заплаканный печальный взор, макияж крайне умеренный, но все же есть. Черное резко контрастирует с белоснежной кожей ее лица, рук — Господи, неужели он вздумал привести на похороны родного отца одну из своих шлюх? Силы небесные! Мирза был потрясен. И не только он. Он видел осуждающие взгляды окружающих, каменное лицо матери Тенгиза, насупленные брови Дато, слеза висела на его крупном щетинистом носу, похожая на соплю… Поистине Вано сейчас переворачивается в гробу…

Ростовский авторитет Александр Буров по кличке Санька-Бурый закончил последние слова своей речи, настолько уснащенной лагерной феней, что не сидевший в тюрьме человек вряд ли смог бы его понять. Один Бог знает сколько еще продлятся эти клятые похороны…

Да, приходилось констатировать, что хотя Тенгиз и был хорошим сыном и частенько папаша давал ему «порулить», по-настоящему он не был ни достаточно мудр, ни достаточно силен. И его появление на похоронах отца с этой лахудрой лишний раз доказывает, что корабль Марагулия остался без капитана. Какой вывод из этого следует сделать маленькому еврею? Скоро начнется дележка. И делить будут не деньги, а отрасли. Сферы влияния. Может быть, регионы. И в этой связи труднее всего придется вам, Моисей Лазаревич. Потому что вы научили этих Япончиков отмывать деньги, учреждать банки и консорциумы, играть на бирже и переводить деньги за рубеж. Огромная часть общака прошла через ваши талантливые пальцы, голуба, композитор вы наш, и растворилась в недвижимости на Майями, превратилась в некий уютный замок в Испании, универмаг в центре Сингапура, легла уставным капиталом в банчике на атолле Паго-Паго, стала стадом скаковых лошадей, платой за обучение дочек в Оксфорде и компенсировали провалившиеся гастроли вашего мюзик-холла на Тихоокеанском побережье США. И первым вопрос об этом поставит Булгахтер. И поставит он этот вопрос ни перед кем иным, как перед Тиграном Мурадяном. Последний сегодня не присутствует, может, правда, смотрит репортаж о похоронах из своей камеры по телевизору. Бутырка отсюда недалеко, так что когда обсуждали маршрут, которым должен был проезжать траурный кортеж, некоторые горячие головы предлагали даже проехать мимо тюрьмы и в момент проезда всем машинам кортежа засигналить и зажечь фары…

«Идея блестящая, но Вано бы ее не одобрил, — тихо, но твердо заявил им Мося. — Ни к чему вам привлекать излишнее внимание к Мурадику.» А про себя он сказал, что подобная выходка станет прямым намеком на то, что именно Мурадик по выходу из тюряги займет главенствующее место в бандитской иерархии. А это было еще ой как спорно!

Почтенный Тигран Суреныч влетел в тюрьму три года тому назад и все из-за того что не слушал его, Мосиных, советов. Тебе же говорили, дурень старый, забудь ты о своем проклятом прошлом, о том, что ты вор в законе, обо всяких там блатных «понятиях» и «законе зоны». Ты уже перерос все это, ты — банкир, учредитель холдинга, глава корпорации, чать, несолидно тебе на джипе по городу носиться, козлов отстреливать. Нет же, мало того, что носится, но еще и людей сбивает, еще и с места происшествия удирает, еще и гаишную машину задевает, так что она с места в кювет, еще и гаишное начальство в ней оказывается. И начинаются гонки по всему городу, как в голливудском фильме — со стрельбой, перевернутыми машинами, автоматными очередями, но все гораздо кровавее, грубее, грязнее и совершенно не киногенично, потому что все же не в Голливуде все это поставлено, а живьем — безо всяких дублей. И тут уж как ни пытались титулованные адвокаты доказать, что Мурадик ни грамма не пил, а если и пил, то за рулем не сидел, а если и сидел, то другой машины, а если и этой, то никакой погони не было, он оказался просто в состоянии аффекта и мчался по зову души на дачу, где умирала его старушка-мать… — гаишники как один уперлись рогом и в случае оправдания лихача-убийцы пообещали организовать грандиозную забастовку. И чуть было не организовали. Так что бедняге дали-таки пять лет, хотя и обещали скостить треть срока за примерное поведение. Черт бы его побрал, а какое еще может быть у него поведение, сидючи в персональной камере с телевизором, холодильником и мобильником под рукой? Иногда, правда, когда в тюрьме происходят проверки, его переводят в общую камеру, а его апартаменты вновь превращаются в то, чем были призваны служить изначально — комнату отдыха и политпросвещения работников охраны.

Моисей Фраэрман не был бандитом в полном смысле этого слова, он никогда не совершал никаких налетов, не грабил сберкасс и квартир, он в жизни не держал в руке оружия, разве что газовик поносил одно время, когда это было модно. Однако он варился в среде бандитов, он делал один с ними бизнес, имел долю в их бизнесе и, как следствие, одну с ними философию и психологию. Более того, он обладал одним из крупнейших состояний в стране и прекрасно сознавал, что всем этим он обязан своим связям с бандитами. Он вдруг увидел, что безвременно ушедший Вано уступил свое место именно ему, Мосе. Возможно, конечно, что ему некоторое время придется делить власть с Мурадиком, но тот даже если скоро выйдет из тюрьмы, снова по глупости и недалекости своей куда-нибудь влетит. И тут уже хлопать ушами будет нельзя. Мося готов был ждать своего часа с безграничным терпением. Он знал, что если проявит твердость и гибкость, то в скором времени приобретет неограниченную власть. Но для этого ему потребуется обзавестись когортой преторианцев, которые пойдут за него в огонь и в воду. Впрочем, у него есть своя частная охранная фирма, в которой работают такие головорезы, что будь здоров. Есть еще бригады, которые «пасут» музыкальные киоски города, их тоже человек тридцать… или пятьдесят. Хватит ли этого, чтобы контролировать город? Весь этот город?