— Но послушайте, Тенгиз Иванович…

— Нет, это ты послушай, старый потрох, если ты еще раз посмеешь нарушать свои финансовые обязательства в отношении моих друзей, в том числе повышать в одностороннем порядке процентную ставку или сокращать сроки возврата ссуды, то мы тоже нарушим свои обязательства касательно охраны жизни тебя, твоей семьи, твоей аппетитной внучки, которая учится, кажется во Франции. Да? В Сорбонне? Я слышал, что там, в этой Сорбонне ужасная преступность. Эти наркоманы за понюшку кокаина готовы на что угодно. Могут девушке, допустим личико бритвой располосовать… Э, да ты, кажется, побледнел, папаша.

— Па… па… па… па… — только и смог провякать Соломон Давидович. — Па-слушай…

— Нет, это ты послушай! На этой неделе к тебе явится этот вот парень, и ты выдашь ему ссуду столько, сколько он скажет и под такой процент, какой он согласится заплатить.

— Хорошо, — покорно сказал Соломон.

— Вы поедете назад к Мошэ, — сказал Тенгиз. — И пусть передаст этому ублюдку Мирзе, что если ему нравится эта лахудра, то пусть трахает ее сколько ему влезет. Никто его не осуждает — она красивая. Если он считает, что ее сиськи стоют жизни Дато… Пусть считает. Если наши старшие посчитают, что мы квиты — что ж, ради Бога. Я запишусь в кришнаиты и буду вести жизнь праведника, покуривая травку и повторяя миллион раз на дню: Харе-Кришна-Харе-Рама. Но дядя Мося пусть помнит мои слова: кто поднял руку на одного старого друга, не остановится перед тем, чтобы сожрать другого.

Олег и Айзенблюм посмотрели друг на друга, а затем встали и не говоря ни слова, вышли.

Когда дверь за ними закрылась, Тенгиз сказал:

— Фраэрман не глуп. Его так просто не проведешь.

— Никто и не пытается. — Тамаз откинулся назад в кресле. — Дай мне воды, пожалуйста, у меня что-то неважно с сердцем… Покалывает.

— Когда у грузина болит сердце, он пьет «Киндзмараули», — бросил ему с усмешкой Тенгиз и налил ему полный стакан вина.

— Насчет «Киндзмараули» согласен, — кивнул Тамаз, — но не того пойла, что делает твой второй дядя по матери.

Валико вернулся через час после того, как стемнело с хорошими новостями.

— Я видел Ованеса, он с нами. — Валико посмотрел на Тенгиза. — Купился на порошок. Он хочет пять процентов от следующей партии героина. И после устранения Мирзы хочет руководить продажей наркотиков для тебя. Короче, я его расколол — он наркоман со стажем. Но если его шеф об этом пронюхает — ему хана. Моисей не будет терпеть в своей банде наркомана. А герик тому нужен уже дозарезу.

Тенгиз подумал и кивнул:

— Мне все равно кто-то нужен для этого.

— Я дал ему наш телефон. Все, что он должен сделать, это дать нам знать, когда и где Мирза собирается напасть (он обязательно сообщит об этом Мосе, чтобы тот постарался оказаться подальше от этого места). И нам остается только ждать.

Именно в это время два человека проскользнули в ветхое полуразрушенное здание, расположенное на противоположной стороне улицы.

Абдул был высокий и худой, с короткой бородкой, второй, Фехри, был почти такой же высокий, но более плотный. На одной стороне его лица был ножевой шрам. Оба сели по-турецки на грязный пол у низкого окна и приоткрыли его. Оба были таджиками из числа наркокурьеров. После пары рейсов оба избрали себе ремесло менее хлопотное и работали грузчиками на рынке, но для каждого из них привычнее было глядеть на мир в прицел винтовки.

Через эту щель они могли видеть фасад здания напротив. Они были на верхнем этаже предназначенной на снос пятиэтажки. В комнате было темно, она освещалась только дневным светом, проникающим сквозь щели в фанере, которой были забиты окна. Время от времени Абдул доставал коробок с веществом, похожим на пластилин, папиросу «беломорканал», высыпал из папиросы табак на ладонь, добавлял туда «пластилин», перемешивал пальцем, а потом вновь начинал заталкивать табак с добавкой назад в папиросу. Делал он это мастерски, папироса получалась такая же плотно набитая, как и раньше, лишь спереди был узелок. После этого начинался ритуал, похожий на курение индейской трубки мира, но наполненный гораздо большим благоговением. Один из них глубоко затягивался папиросой, держа ее в обеих сложенных чашей ладонях. Он глубоко осмыслял совершенный им акт глотания дыма и выдыхал его в ладони друга, также сложенные чашей. Фехри жадно вдыхал этот дым и содрогался, предвкушая наслаждение, которое охватит и его после первой затяжки. Это происходило скоро. После еще двух затяжек, мастырка переходила к нему, и тогда уже Абдул начинал вдыхать благословенный дым.

Слегка отдохнув, оба достали из видавшей виды хозяйственной сумки по нескольку предметов, завернутых в тряпки, размотали их и извлекли несколько железяк. Из них они собрали каждый себе по автомату.

Абдул осмотрел каждое окно в автосервисе братьев Сулаквелидзе в полевой бинокль.

— Осторожничают… Все окна занавесками закрыты.

— От судьбы не убежишь… — сказал Фехри, — Не даром написан «мэктуб».

Каждый из них умел пользоваться оружием. Оба были профессионалами. Именно поэтому им и поручили эту работу.

Возможность долгого ожидания их не пугала. Напротив, оба давно уже не охотились на людей, и сделали бы это даже бесплатно. Награда же, объявленная Мирзой за убийство Тенгиза Марагулия делала их ожидание на редкость приятным занятием. И они были готовы к этому. Кроме сумки с автоматами, у них была сумка с лавашами и логманом, термос с горячим кок-чаем и предостаточно «пластилина».

Перед тем как браться за дело, машина хозяина (микроавтобус «Фольксваген-Каравелла») повозила их по району, дав им возможность познакомиться с окрестностями автосервиса и местом проведения операции. Искомый дом, предназначенный под снос, они сами выбрали, как самую удобную позицию для нападения.