— Нет! — отвечал Абрахам, но все-таки покраснел, потому что, как он ни был расстроен, в это мгновение он все же вспомнил, что однажды за столом он рассказал отцу о замысле фру Готтвалл поставить какой-то особенный памятник маленькому Мариусу.

— Вот видишь! — с горечью воскликнул Крусе. — Ты вспомнил, но не хочешь признаться! Так слушай же: за неделю до катастрофы твой отец выманил у фру Готтвалл банковую сберегательную книжку под предлогом, что устроит ей более высокие проценты! Что ты на это скажешь? Да знаешь ли ты, что такое твой «великий» отец? Он просто-напросто самый обыкновенный жулик!

Абрахам быстро опустился на стул. На несколько минут он потерял сознание. Крусе испугался и упрекнул себя за слишком резкие слова. Абрахам пришел в себя и открыл глаза. Тогда Крусе сказал:

— Ты не должен сердиться на меня, Левдал! Но ты ведь не можешь не понимать, каково мое состояние! Ведь эта история с деньгами рабочих сводит на нет добрую половину всей моей жизни.

Абрахам как-то безвольно протянул ему руку: видно было, что он еще чувствует себя парализованным. Крусе попросил его успокоиться и стал ходить взад и вперед по комнате.

После долгого молчания Абрахам сказал:

— Что же мне делать?

— Это зависит от того, что ты можешь сделать…

— Что я могу?

— Ну да: на что у тебя хватит силы и воли.

— Ведь не думаешь же ты, что я стану соучастником… — Абрахам не мог продолжать. Он встретился глазами с глазами друга и с его улыбкой, с этой давно знакомой улыбкой, полусердитой и полупрезрительной, и почувствовал, что эта улыбка раздирает ему сердце.

Это была правда; у него не было ни воли, ни сил порвать со всеми, открыто и громко сказать: «Смотрите! Вот что сделал мой отец! Вот что сделала моя жена! Вот что сделал я сам! Накажите нас, если это нужно! Но позвольте нам вступить в новую жизнь, чтобы искупить свою вину».

Нет, он не мог этого сделать; он знал это сам.

Пристыженный, не смея поднять глаз, он робко вышел из комнаты, и Педер Крусе закрыл за ним дверь.

Одна только мысль была в голове Абрахама. Одно только имя на его губах: он шел прямо к Грете!

Он шел по тихим пустынным улицам, пока не добрался до окраины, где уже не было газовых фонарей. По обочинам дороги виднелись большие камни, а где-то далеко внизу слышался тяжелый шум волн, обрушивающихся на скалы и стекающих обратно, разрушая и обтачивая камни в своем упорном движении.

Абрахам остановился и подошел к последнему фонарю, чтобы посмотреть на часы.

Было десять часов вечера.

Грета, вероятно, уже в постели, но это ничего. Он только посидит у постели, подержит ее руку в своих, услышит ее голос, в котором никогда не было ни колебаний, ни сомнений.

Повернувшись, чтобы идти дальше в темноту, он услышал, как его назвали по имени. Дама в черном платье вышла из тени кладбищенских ворот и поспешила ему навстречу:

— Не идите дальше! Умоляю вас, Абрахам! Умоляю вас во имя моего маленького Мариуса. Не ходите в этот мрак.

— Но, дорогая фру Готтвалл! Почему же мне не идти?

— Потому что я предвидела это еще тогда… и уже тогда…

— Когда? Что? О чем вы говорите?

— Мать ваша тоже стояла тут… Не ходите, Абрахам! Я не могу больше выносить это.

В первую минуту он подумал, что фру Готтвалл помешалась из-за потери денег; но, услышав имя матери, насторожился.

— Скажите мне! Дорогая фру Готтвалл! Скажите! Что вы хотели сказать о моей матери?

— Ничего. Не спрашивайте меня ни о чем. Я ничего не знаю.

— Нет, скажите! Скажите в память маленького Мариуса! — И он крепко схватил ее. — Что вы хотели сказать о моей матери?

— Я скажу все, что знаю; но только ты уж потом больше ни о чем не спрашивай, бедный мой, несчастный Абрахам!

Теперь она стала снова, как в былые дни, только матерью маленького Мариуса, а он — лучшим другом маленького Мариуса.

— Я видела однажды твою мать вот именно здесь, где мы стоим; как и сейчас, была ночь и мрак. Она вот так же, как и ты, смотрела на свои часы, а потом подняла лицо, и при свете фонаря я увидела это лицо. О! Какое лицо! Я стояла вот так же, в тени, у кладбищенских ворот, и не двинулась с места; я и тогда была тем, что теперь, а она ведь была женой профессора Левдала. И все-таки я увидела, что она одинока, что она в горе, а ведь мы обе были матерями! Разве это не было ужасной трусостью с моей стороны?.. И вот она умерла именно в ту ночь.

— Умерла? Разве это была ее последняя ночь? Почему она умерла?

— Твоя мать умерла в постели, — торопливо отвечала фру Готтвалл. — Но когда я сегодня вечером пришла сюда от могилы Мариуса и раздумывала о тебе, и о всей вашей семье, и об этом большом несчастье, — и все-таки больше всего думала о тебе, Абрахам! — я увидела перед собой твое лицо — такое же, каким было ее лицо тогда. И ты также вынул часы и посмотрел на них при свете фонаря. Ах, неужели же ты не понимаешь, что я испугалась за тебя, что ты один в такую минуту отчаянья?