В начале апреля 2010 года мы с мамой опять полетели в Стамбул на второй курс лечения с использованием стволовых клеток. В день приезда мы пошли в местный ресторанчик пообедать и долго говорили, чего уже давно не делали. Я впервые рассказала ей о галлюцинациях, которые мучили меня в больнице, — хотя, конечно, утаила самые ужасные моменты. Я подумала, что мама и так настрадалась, незачем расстраивать ее еще больше.

— Вы с папой, пожалуй, лучше всех понимаете, через что мне пришлось пройти, — сказала я.

— Никто не знает этого так, как ты сама, Кэти, — плакала мама. Мы протянули друг другу руки через стол. — Ты очень храбрая, мы так гордимся тобой!

Пока на следующее утро меня везли в операционную, я шептала короткую молитву. Мы написали ее вместе с медсестрой Элис много месяцев назад, когда я лежала в палате интенсивной терапии. «Господи, прошу Тебя, направь руку врача и помоги мне проснуться. Не дай умереть под наркозом».

А несколько часов спустя я проснулась в послеоперационной палате, и мама отвезла меня в гостиницу. Все еще слабая, в полудреме, я лежала на диване и смотрела Си-эн-эн, как вдруг услышала женский плач в соседнем номере. И тотчас на меня накатили воспоминания. Кожа покрылась мурашками, сердце бешено стучало в груди, я вспомнила, что чувствовала, когда была во власти Дэнни. Как я хотела, чтобы кто-нибудь услышал меня и пришел на помощь! Я снова ощущала запах его пота, чувствовала, как он всей тяжестью наваливается на меня.

— Мам, там что, бьют какую-то женщину? — крикнула я. — Может, позвонить администратору?

— Я пойду послушаю у двери, — сказала мама, выходя в коридор. Я сидела, сжавшись от страха, пока она не появилась на пороге.

— Все в порядке, Кэти. Женщина просто смеялась, — успокоила она меня, и я расплакалась. Но не от страха — от злости. Я злилась, что даже спустя два долгих года Дэнни все еще наводит на меня ужас. Мистер Джавад и целая плеяда других врачей, как хирургов, так и терапевтов, старались вылечить шрамы на моем теле. Но как насчет шрамов на моей душе? Они все еще там, в глубине, как бы я ни пыталась игнорировать их. И эти шрамы самые глубокие. Я думала обо всех женщинах с такими же невидимыми шрамами, о тех, кто прячет свою боль за улыбками. Я помню, как однажды ко мне на улице подошла женщина. Она со слезами на глазах пожала мне руки, и я тотчас поняла — ее тоже кто-то изнасиловал.

Со временем плохие дни случались все реже. В конце мая я рискнула прийти посмотреть лондонский марафон. Один из попечителей фонда, Рос, и мой брат Пол принимали участие в марафоне, чтобы собрать деньги для нашего дела. Я поверить не могла, что стою здесь, на улице, в толпе, и болею за них, подбадриваю криками. Пол в третий раз участвовал в марафоне — в первый раз я лежала в коме после нападения, во второй — еще боялась выходить из дому. А теперь кричала и махала руками, когда он пробегал мимо. Итак, был пройден еще один этап моей жизни. И в перерывах между бесконечными благотворительными встречами и операциями на горле я начала серьезно задумываться о переезде в Лондон.

— Ты уверена, что хочешь этого, Кэти? — нахмурился папа. — Ты же знаешь, что можешь жить дома столько, сколько захочешь? Ты можешь найти работу здесь, в деревне, и жить тихо и спокойно.

— Папа прав, — добавила мама. — Как ты справишься сама? Может, лучше останешься здесь?

Разумный подход. И все же я понимала, что переезд станет следующим моим шагом. Я просто должна это сделать, если хочу снова жить нормальной жизнью. Правда, тому была еще одна причина: в глубине души гнездился страх, что у меня осталось всего шестнадцать лет. По истечении этого срока Дэнни выйдет на свободу — и явится, чтобы расправиться со мной. Время идет, я должна стать сильной, чтобы совладать с тем, что может произойти.

Я могу поселиться в доме с закрытым двором, с консьержем. И с подземной парковкой, чтобы можно было оставить машину и подняться в квартиру на лифте. Тогда мне не нужно будет ходить по улице — этого я боялась больше всего. Я страшилась необходимости идти в темноте от машины до парадной двери и наоборот. В эти минуты я — легкая мишень, именно тогда на меня могут напасть.

В марте 2010 года, спустя два года после нападения, я связалась с несколькими агентствами по недвижимости и начала осматривать предложенные ими квартиры. Однако надежно охраняемое жилье было вне моей ценовой категории. После нападения я получала некоторую компенсацию, но ее хватало только на скромный депозит. А после того, как мы учредили фонд, я в основном работала бесплатно, на добровольных началах. Я была разочарована, так как поняла, что нужно радикально снизить планку своих требований. При моем бюджете не будет ни консьержа, ни охраняемых ворот, ни подземной автостоянки. Но мне просто необходимо место, где я буду чувствовать себя в полной безопасности.

К концу мая дела нашего фонда пошли в гору. Стали поступать пожертвования, и Саймон Коуэлл согласился стать нашим меценатом, поэтому мы с попечителями решили устроить вечеринку, чтобы отпраздновать успех и привлечь внимание общественности к нашему фонду. Саймон предложил нам использовать его офисы в бизнес-центре «Сони». Мы начали составлять списки гостей и рассылать приглашения. В это время наш фильм «Кэти: мое прекрасное лицо» был номинирован на престижную премию Британской академии кино и телевизионных искусств как лучший документальный фильм, и в начале июня меня пригласили на церемонию.

Вечер был восхитительным, и, конечно, я ужасно нервничала. Ведь это все равно что попасть на церемонию вручения «Оскара»! Мне нанесли искусственный загар. Стилисты нарядили меня в роскошное черное платье без бретелей. Добавили золотистые босоножки, золотой браслет. Волосы собрали локонами с одной стороны. В таком виде я шествовала по красной ковровой дорожке.

Папарацци защелкали вспышками, все камеры были направлены на мое лицо, толпа приветствовала меня. Какая ирония! Случись такое со мной прежней, я думала бы, что умерла и попала в рай. Меня и сейчас волновало присутствие знаменитостей — знакомых лиц из сериала «Жители Ист-Энда», Саймона и группы JLS, актеров большого кино, как Хелен Миррен, например. Но уже по-другому. Я изменилась.