— Абдулах, что происходит? — Малика отодвигает пальцы любимого и видит, как кровь понемногу вытекает из раны. — Ах ты гад! Что ты затеял?!

Женщина без раздумий бросается к Мохаммеду.

Раздается второй выстрел. На этот раз уже более прицельный. Малика сгибается, держась за левую сторону груди. Все в панике бегут к выходу, переворачивая при этом стулья и стойки с едой, разбивая фарфор и растаптывая его.

«Террористы! Террористы!» — раздаются голоса. К бассейну устремляется увешанная автоматами Калашникова охрана и озадаченно останавливается, видя, что случилось непоправимое.

— Абдулах, о чем это он? — спрашивает Малика, пытаясь узнать, из-за чего умирает. Силы оставляют ее, и каждое слово дается ей с трудом.

— Видимо, человеку все-таки нужно порой погружаться в прошлое, — грустно отвечает мужчина. — Моя жена умерла не от рака или птичьего гриппа. Когда мы были в Ливии, она решила сама вмешаться в дела моей сестры, с которой ее связывала многолетняя дружба. В Триполи сестра вышла в ближайший магазинчик, не взяв с собой документов… такая рассеянная девушка. А это было время расистских акций и чисток, чернокожих брали просто с улицы… обычная облава. И она оказалась в лагере для нелегальных иммигрантов. Моя супруга Фатьма, мать Мохаммеда, добралась до этого лагеря, и ее при попытке помочь невестке вывезли в Сурман и бросили в общую камеру. Дипломатический паспорт оказался в мусорной корзине. К сожалению, подобное случается. Я нашел ее и свою сестру через две недели, две долгие недели. Сестра была в страшном состоянии, а жена ни с кем не разговаривала. Когда мы вернулись в резиденцию в Триполи, она закрылась у себя в комнате. На второй день ее нашел Мохаммед, которому тогда было десять. Он снял мать, висящую на шелковом шнуре от шторы.

— Wallahi, — шепчет Малика.

— Тетя, любимая моя, не оставляй меня, не уходи, — причитает Марыся, склонившись над умирающей.

Бабушка стоит как статуя, не в состоянии двинуться с места.

— Мириам, моя самая дорогая… моя доченька… — кровь тонкой струйкой течет у Малики из уголка рта, — я должна была тебе рассказать, но не подворачивался подходящий случай… Твоя мама… сестра… — Она делает последний вдох, и ее тело обмякает на руках Марыси.

В ту минуту, когда Малика умирает, в резиденцию вбегают полицейские, слышен воющий сигнал скорой помощи, а через минуту входят четыре грустных господина в черных костюмах. Марысю отстраняют от мертвой тетки, и она, ослепленная сиянием полицейских вспышек, прикрывает глаза. Старая арабка по-прежнему стоит на своем месте, как жена Лота, обращенная в соляной столб. Абдулах с холодным блеском в глазах оглядывается вокруг.

— Я не знаю, где мой сын, клянусь! Он стоял там. — Он показывает рукой. — Я видел его в последний раз после того, как он выстрелил.

— Вот письмо для вас.

Новоприбывший человек, судя по одежде, принадлежащий к спецслужбам, вручает раненому мужчине конверт.

— Persona non grata [38] , у вас сорок восемь часов. — С этими словами он поворачивается спиной и исчезает из освещенной зоны.

— А вы быстрые, — Абдулах улыбается сквозь слезы.

Неизвестно откуда появляется так нелюбимый Маликой посол Ливии. Видно, что его оторвали от домашнего очага: его одежда неряшлива и вообще не официальна. Он подходит к бабушке, берет Марысю под руку, подсаживается к ближайшему, по-прежнему красиво обставленному столику и шепчет, внимательно глядя на нее:

— «Во имя Аллаха милосердного, милостивого! Хвала Аллаху, Господину мира, милосердному, милостивому, Царю Судного дня. Тебя чтим и Тебя просим о помощи».

Пожилая женщина и юная девушка включаются в декламацию.

— «Проводи нас дорогой прямой, дорогой тех, которые одарены добродетелью; а не тех, на которых разгневан, и не тех, которые блуждают» [39] .

— «Тот, кто множит зло и кого объял грех, те будут в огне; там будут пребывать навеки…» [40] — Убитая горем женщина сама продолжает молитву, цитируя Коран, который обычно произносят в подобной ситуации. — «А те, которые верят и творят добрые дела, будут пребывать в Саду; там будут пребывать навеки», [41] — заканчивает она, наклонив голову.

— Бедная Малика, моя доченька! — начинает причитать пожилая ливийка, и все присутствующие смотрят на нее. — И куда же ты пойдешь, что тебе Аллах предназначит?! — спрашивает она, глядя в пространство заплаканными глазами. — Обида сирот, ложь, распутство и внебрачный сын, пренебрежение к родителям, — шепчет, как бы про себя считая множественные грехи дочери, — питье алкоголя, курение гашиша, лжесвидетельство… Что еще плохого ты сделала?..

— Собираемся в двенадцать, а в шесть вечера должно состояться погребение. Посольство все уладило и покрыло все расходы, — сообщает мать, сделав звонок Ахмеду в Канаду.