— Szinu? [43] — невежливо отзывается девушка.

— Мириам, доченька, не помнишь меня? — спрашивает дрожащим голосом Дорота.

Девушка стоит как вкопанная, смотрит на нее широко открытыми глазами и, кажется, не верит самой себе.

— Это невозможно, ты же мертва! — со злостью выкрикивает она по-арабски. — Так говорили папа и тетя Малика, и это правда. Chalas! [44]

— Но я стою перед тобой, и я не дух. — Женщина делает шаг вперед и протягивает руки, желая ее обнять.

— Так нельзя, так не должно быть! — Девушка испуганно пятится к дому. — Тебя не было несколько лет, ты оставила, бросила меня, а сейчас явилась, истосковавшись?!

— Вначале я не могла с тобой связаться, а потом не могла тебя найти, — пытается объясниться Дорота, и сердце ее сжимается от боли.

— Тра-та-та, — говорит Марыся, словно маленький избалованный ребенок. — Не верю я в это. Пока человек жив, все возможно.

— Не все так просто в жизни. Но постараюсь тебе объяснить. Пойдем со мной, вернемся домой, в Польшу. У нас будет достаточно времени на разговоры, и тогда я спокойно расскажу тебе обо всем.

— Что?! — кричит потрясенная девушка, и люди на улице начинают обращать на них внимание.

— Мириам, fi muszkila? [45] — доносится из открытого окна взволнованный голос.

Красивая, немного за тридцать, блондинка поднимает глаза и видит седую голову своей бывшей свекрови. Они долго смотрят друг на друга. Мать Ахмеда первой опускает взгляд и скрывается за окном.

— Мама, прости, я так сильно тебя любила, ты мне так была нужна… Но тебя не было, тебя слишком долго не было… — шепчет расстроенная Марыся. — Сейчас уже слишком поздно. Здесь моя семья, мои близкие, мой дом и моя религия. Я не могу это все оставить, не могу их покинуть.

— Эй ты, засранка! — Ахмед все-таки сумел отыскать дочку. — Вы думали, что скроетесь от меня, что я тебя не выслежу! — зло выкрикивает он и сильно хватает девушку за руку. — Есть только одна такая школа в Триполи, вы, идиотки!

Ученики, выходящие из здания, останавливаются и наблюдают за необычной сценой. Учительница английского языка, британка, бежит к ученице, которой угрожает опасность.

— What’s up? Что вы творите? Я вызову охрану! — предупреждает она мужчину, пытаясь оттянуть его от девушки.

— Это моя дочь! Отвали, дамочка! — с привычным для него хамством отвечает Ахмед. — Я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится!

Марысе кажется, что от стыда она провалится сквозь землю. Как точно сбываются опасения бабушки… Именно этого она и боялась. Она умная и опытная женщина, однако иногда убежать от судьбы нельзя …

— Это правда, Мэри? Это твой отец? — с жалостью спрашивает учительница, надеясь, что это неправда.

— Да, все в порядке. Спасибо.

Ахмед грубо впихивает дочку в салон, и машина, визжа шинами, отъезжает.

— Ты, засранка, даже не мечтай, что я когда-нибудь изменю решение. А старая мать, если дала слово, должна его держать. Разве что хочет в пекле жариться, а на тот свет ей уже скоро.

— Но до окончания школы у меня еще почти год!

— Мы с женой пришли к выводу, что будет лучше, если ты все-таки получишь это чертово свидетельство, раз уж в тебя столько бабок вложено. Сможешь где-нибудь поработать и, по крайней мере, хоть частично отдать долг.

— Это были деньги тети Малики, а за дом я больше должна бабушке, это ее… — Девушка осекается на полуслове, так как отец отпускает ей такую крепкую пощечину, что она виском ударяется в боковое стекло машины.

— От капризов придется отучиться, иначе выбью их из тебя, как из собаки. Такая же, как и твоя мать, польская подстилка! Хорошо, что эту курву уже давно черви съели. — С этими словами он резко останавливает машину и выбрасывает дочку на улицу. — Будешь здесь до окончания школьного года, и я помогу тебе сдать выпускные экзамены. Сразу же после них выезжаешь, не забудь об этом. И не советую увиливать: найду тебя где угодно, хоть на краю света!

— Если человека вынудили дать слово, то это не считается. Обещание дается только добровольно, — говорит бабушка, лицо которой отражает глубокую сосредоточенность. — Я была у имама, и он подтвердил мою точку зрения. И еще одно: если обещание может причинить кому-то вред, то мы вообще не обязаны исполнять его.

— К чему ты ведешь? — Марыся поднимает раскалывающуюся голову от подушки и смотрит стеклянными глазами на любимую бабушку.

— Еще накануне переезда на новое место, чтобы подстраховаться и подыскать нам хорошее убежище, я начала звонить всей семье, разбросанной по миру. Тем, кто живет в богатых странах, начиная от моих братьев в Лондоне и Чикаго и сестры во Флориде, но эти от нас открестились. — Старая ливийка выразительно поджимает губы. — Единственная моя сестра-бедолага, которая вышла замуж за йеменца, сказала, что будет рада помочь. Даже ее старый проворчал в трубку на каком-то странном диалекте, что ему без разницы, будет ли в семье на два рта больше или меньше.