Примерно то же промелькивало и во взглядах юных физкультурниц, иногда бросаемых на наши смурные фигуры. Жалость и осуждение. Видно было, что лолиты не воспринимали нас частью родной природы. Какого-нибудь завалящего жучка они бы тискали и ласкали, а на нас им было глядеть противно.

Мы, вздохнув, поднялись со скамеечки и побрели в бистро. Некуда нам было больше идти. Некуда отступать.

В бистро творилось что-то невероятное. Там собралось полно народу. Народ утробно гудел, но при этом никто вроде бы ни с кем не разговаривал. Гул рождался сам собой, висел в воздухе, будто мысли присутствующих вырвались на волю и тревожно толклись под потолком. Продавщица нервными, отрывистыми движениями подавала выпивку. Покупатели брали ее не глядя и пили крупными глотками. Только и видно было, как трудно ходили на шеях кадыки, как равнодушно рвали руки закуску.

– А что случилось-то? – не выдержав, спросил я у мужика, за которым мы заняли очередь.

Мой тихий осторожный вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Его услышали все в бистро. Гул прекратился. Мужики всматривались в нас с Андреем Ивановичем с интересом и ужасом.

– Террористы снесли две башни, – отрывисто ответил мужик. – На самолетах.

– В Америке, – добавил другой.

– Вчера, – сказал третий.

– Жертвы есть? – сухим докторским тоном осведомился Грамолин, выпятив нижнюю губу.

– Тысячи жертв, – ответили ему. – Тысячи.

Мы более не стали отвлекать публику от переживаний. Так же, как и все, отоварились, нашли местечко за столиком, выпили по первой без лишних слов.

К чему были слова? Все стало ясно. И все встало на свои места.

Не зря, вопреки требованиям трудовой дисциплины, пошли мы на поводу у своего настроения, почуяв сгущающиеся тучи, как чувствуют их птицы, муравьи и собаки. Не зря ждали раскатов грома. В этот раз рок не разменивался на мелкие неприятности. Он пошатнул планету.

И жалко нам стало глупых лолит, не умеющих еще жить, любить и тревожиться. Обманывающихся напускной прекрасностью сегодняшнего утра. Засушивающих впрок вечность, в которую они еще не падали с предсмертным криком, как в бездонный колодец.

Где вы, рюмочные, распивочные, закусочные, тесные, наполненные притупившимися запахами рыбы, яйца и спирта, руководимые усталыми женщинами – умелицами извлекать пробки и наливать томатный сок? Где вы, пивные, те, старого образца, похожие сталинской монументальностью своей и демократичностью на общественные бани? После вековых трудов на благо прохожего народа закрываются последние пельменные, увянув под напором юного неразборчивого фаст-фуда.

Куда теперь стремиться творческому пролетариату за отдохновением, вдохновением, забвением? Да и жив ли он? Или вымирает вместе с пельменными?

Один мой знакомый брезгливо откликнулся на горестные эти вопли: чего ее жалеть, эстетику нищеты!

И впрямь, и впрямь. Мы, клиенты того низкопробного общепита, небогаты были. И сервис наливальщиц и подавальщиц оставлял желать. И обстановочка, как правило, приближалась к вокзальной.

И однако же… Однако же… Однако же…

Хорошо было, обдумывая житье, брести по самой многообещающей, самой людной магистрали – проспекту Ленина. В такой поход следовало отправляться в настроении элегическом, умеренно спокойном, не отвергающем случайных бесед, а наоборот, предвкушающем их.

Как раз напротив закусочной, называвшейся просто и емко – «Закусочная», мне встретился человек невеселый и темнолицый, мэтр и лауреат юмористического жанра Герман Федорович Дробиз.

Не тратя слов, мы резко замедлили шаг и сразу легли на единственно верный курс.

– Пока ее не закрыли, – пошутил Дробиз.

Посетителей внутри оказалось совсем немного. Одиноко и поспешно допивал свои сто граммов декан факультета журналистики Лозовский. В углу, взяв для отвода глаз по чаю с бутербродом, ворковала влюбленная парочка. Над гранитным подоконником, заставленным пустой посудой, энергично выступал знакомый областной депутат.