– Всё, датчанин-полицейский! Твоя песенка спета!

Люк приоткрылся, и Томас вылез навстречу грохочущим звукам. Захлопнув за собой люк, он навалил сверху несколько ящиков виски «Баллантайнс». Полуобнаженная барменша ошалело воззрилась на него.

– Чего это ты так спешишь? – удивилась она.

– Там какой-то психопат носится, точно с цепи сорвался. Смотри не выпусти его, а я схожу за Славросом. – И, достав из кармана две сотенные купюры, он вручил их барменше.

– Тут вообще кругом одни психопаты, – сказала она, покачав головой, и засунула деньги в трусики.

Томас, не оглядываясь, быстро прошел через зал. Но у дверей его остановила чья-то рука, упершаяся ему в грудь.

– Сказано ведь было тебе, чтобы не возвращался. – Томас увидел перед собой мутные глаза Михаила. Он был изрядно пьян, ноги у него подкашивались. – А вернешься – тебе же хуже.

Томас схватил его за ворот и двинул головой в лоб. Томас не совсем рассчитал направление удара, так что у него самого потемнело в глазах. Однако удар оказался достаточно крепким, и Михаил упал как подрубленный.

Томас выскочил за порог и кинулся через двор к стоявшим в дальнем конце мусорным контейнерам. Взобравшись на контейнер, он стал перелезать через стену. Тут из барака выбежал Славрос с подручными и с питбулями. Псы, задрав морды, водили носом, стараясь учуять след, а Славрос и его присные крутили головами, вглядываясь в темноту.

Томас оттолкнулся от стены и спрыгнул с трехметровой высоты на занесенную снегом землю. Упав, он несколько раз перекатился по земле и, быстро поднявшись, бегом пустился через темный лес, чувствуя прижатую к животу Машину тетрадь, прилипшую к его потному телу.

«Сижу на Центральном вокзале и жду Петру. Она ушла в туалет. Мы опоздали на копенгагенский поезд буквально на десять минут. Теперь ожидаем скорого. На самом деле он не очень-то скорый… Мне столько нужно тебе рассказать… Я теперь при деньгах… Видела бы ты нас с ней, мама, когда мы выскочили из солярия и удрали от Аркана… мы были как те две девушки, помнишь, из фильма, который мы как-то видели, когда они убежали от оравы полицейских и проехали потом над пропастью. Ну, ты знаешь, про какой фильм я говорю…»

– «Тельма и Луиза», – тихо пробормотал Томас.

Он сидел за самым дальним столиком в небольшом, расположенном в зале прибытия кафетерии напротив того «Макдоналдса», о котором писала в своем дневнике Маша. Перевернув страницу, он прочел о том, как их настиг Михаил, и о том, как Петра бросилась под поезд. Он прочел про безумную ночь, когда Славрос удавил Лулу. Умышленное убийство, за которое Карл Люгер и шведская полиция могли его арестовать. Станционные часы показывали двадцать два тридцать девять. Он начал читать дневник, как только сел в метро в Ринкебю, время от времени отрываясь на то, чтобы набрать номер Карла, тот так и не ответил ни на один из многочисленных вызовов. Того, что Томас вычитал из дневника Маши в сочетании с теми показаниями, которые он мог дать после посещения «Аризоны», было вполне достаточно, чтобы арестовать Славроса. Теперь даже Карл не сможет увильнуть от расследования. Однако все это было лишь слабым утешением, ведь он опоздал и не смог спасти Машу.

– Мы закрываемся, – сказал плечистый молодой продавец с кольцом в носу, делавшим его похожим на быка.

Без долгих разговоров он забрал чашку Томаса и принялся вытирать грязной тряпкой столешницу. Томас захлопнул дневник и поднялся. Выйдя в зал ожидания, он на ходу еще раз набрал номер Карла. В ухо снова забубнил надоевший автоответчик, и Томас на этот раз не стал оставлять сообщение. Взглянув на потолок, он увидел над головой высокие своды. Его поразила мысль, как похож вокзальный зал на храм Спасителя в Кристиансхавне. Не будучи специалистом в этой области, Томас узнавал в нем тот же готический стиль. Гроб Евы стоял в конце центрального нефа, у самого алтаря. Перламутрово-белый гроб, утопавший в цветах. Ближайшие родственники – родители Евы и двое ее старших братьев – сидели вместе с ним в первом ряду. Остальные обитатели Кристиансхавна сидели сзади или стояли под дождем у портала. Сотни совершенно незнакомых людей, узнавших об убийстве из сообщений в прессе, пришли выразить свои соболезнования. Он воспринимал всю церемонию как нечто нереальное, словно гроб перед алтарем был пустой. Словно Ева была не здесь, а где-то на работе или дома или ушла за продуктами в универсам на площади Кристиансхавн-торв. Он воспринимал все происходящее отстраненно, и люди, принимавшие участие в скорбных проводах его Евы, вызывали в нем тоскливое раздражение. Ему больше всего хотелось послать всех к чертям с их непрошеными соболезнованиями, потому что сам он не чувствовал тогда ничего. Ничего, кроме невыразимой и всепоглощающей опустошенности. Опустошенности, которая, как он вдруг понял сейчас под сводами Центрального вокзала, с тех пор разъедала его изнутри.

Руки Томаса непроизвольно затряслись, и он выронил блокнот. Он нагнулся и подобрал его с пола. Томаса охватил приступ панического страха, и он почувствовал, что покрывается холодным потом. Внезапно стало трудно дышать, и ему пришлось опереться рукой о скамейку, чтобы не упасть. Зал закружился перед глазами, и Томас тяжело опустился на сиденье. Он распахнул куртку и рывком расстегнул молнию на капюшоне. Он изо всех сил старался удержать слезы, но они вырвались с отрывистыми рыданиями. Он плакал навзрыд и не мог остановиться. Ему было неудобно, но он ничего не мог с собой поделать и дал волю слезам.

Через несколько минут припадок прошел, и Томасу стало легче. Глаза и горло все еще саднило. Сунув руку в карман, он достал телефон с установленной интернет-связью. После недолгих поисков он нашел адресный справочник частных лиц и ввел имя Карла Люгера. На весь Стокгольм тот оказался единственным носителем такого имени и фамилии. Томас набрал его домашний номер, значившийся по адресу в районе Мелархойден.

– Сусанна Люгер, – отозвался на другом конце тоненький женский голосок.

Томас быстро представился как датский коллега ее мужа и извинился за поздний звонок.