Я и не думал, что когда-нибудь снова вот так посмотрю на жену. Я уже забыл о ней, варясь в своих мыслях и пытаясь справиться с внутренним оползнем, и, когда наконец я снова оказался способен о чем-то думать, я поймал себя на том, что сижу и смотрю на нее. Словно пытаюсь поймать пожитки, подхваченные волной, которой накрыло наш дом. Но все сдвинулось с привычных мест, все унесло потоком воды.

Я не сплю. Я словно надгробная статуя, которую я, к восторгу студентов, очень неплохо изображаю. Ночная полудрема – настоящее царство мертвых. Пора бы мне взять себя в руки и изводить собственную печень, но виски ночью, когда в храме погасли огни, – это святое.

В четыре утра мне хочется позвонить Костантино, поговорить с ним о той ночи на море, в нашей палатке. Мне кажется, что жить в городе без моря далее невозможно. Я готов все бросить, готов уйти из дома.

Рассвет. Я вырвался из лап своих снов, я позабыл их, но, должно быть, они здорово меня прибили, судя по выражению лица, которое глядит на меня из зеркала. Я снимаю помятую пижаму, ни одна одежда не хранит так бережно запах моей печальной души, моей измученной плоти. Я смотрю на свое удивительное бледное тело, похожее на окаменевший скелет крошечного динозавра.

Луковка д'yша расточает благословенную теплую воду – все смывающую и очищающую манну. Вода уносит память о сотнях сражений. Литры и литры воды, потоки тепла. Мне нравится, что жестокий поток воды благословляет меня. В нашем чудесном доме я не сделал почти ничего. Единственное, за что я бился, как Цезарь, так это за бойлер. Мне хотелось, чтобы у нас была огромная лейка, как в пятизвездочном отеле. Горячая вода, а не жалкая струйка грязи, кое-как текущая из забившейся старой лейки. Мне надоело пинать ванну, петь, кричать, браниться. Словом, еще раз переживать то, с чем я столкнулся в юные годы, прожитые в Лондоне. Я всегда замерзал под душем, и это было ужасно. Каждое утро у меня портилось настроение. Я выбивался из сил, пытаясь избавиться от ощущения, что я – мокрая курица. А где же был он все эти годы? Затерялся на том берегу, далеко-далеко.

Душ – единственный способ получить оргазм. Особенно если приходится перебиваться от раза к разу, что является причиной странных поступков. Ты целуешь себя где придется, наклоняешься с раскрытым ртом и сжимаешь шею руками, как это делал он, ведешь себя как жалкий извращенец. И вдруг в поезде, по дороге на работу, пока ты ешь бутерброд с маслом и набираешь номер, чтобы поздороваться с самой лучшей дочерью на свете – «Hi, darling!» [20] – тебя неожиданно настигает раскаяние и ты бежишь в туалет, потому что тебя вот-вот стошнит. Ты надеешься, что, очистив желудок, избавишься от того, что давит тебя ниже пояса.

Это «ниже» не дает покоя. Он неожиданно набухает и в самый неподходящий, совершенно невозможный момент вдруг встает, точно маленький ребенок, застигнутый бессонницей среди ночи. Ты хватаешься за штаны, стараясь скрыть этот жест от прохожих, студентов, даже от собственной жены, потому что, когда это подступает, о ней ты думаешь меньше всего. Ты слегка расставляешь ноги и пытаешься его успокоить. И все же тебе хочется, чтобы он не засыпал, твой мозг протестует, приказывает ему восстать, подчиняясь просьбам порочного сердца, которое колотится в груди, точно одержимое. Оно стучит то в зрачке, то в колене. Это и есть страсть! Для зрелого мужчины, на счету которого десятки дипломов и академических званий, благодарственные письма от известных университетов, где были прочитаны лекции по «эллинистической технике живописи на материале раскопок в Помпеях», это просто ужасно. Страдания влюбленного превращают мою жизнь в фарс, захватывают все новые позиции, и вот уже член, этот сосуд скорби, берет свое, выставляя тебя на посмешище у всех на виду, внезапно разбухая в штанах и снова заставляя отлучаться под глупым предлогом.

Сын Костантино болен. Джованни – ребенок, не способный объяснить, что ему нужно. Все, что он делает, он делает не так, поэтому Костантино является посредником между сыном и окружающим миром. Если Джованни холодно, он тут же начинает раздеваться, если радостно, он принимается отчаянно дрожать. Розанна с ним не справляется, она спешит на работу, выскакивает из дому на каблуках, с мобильным в руке. Костантино же вырыл пещеру, разжег огонь и принес в нее сына. «Не бойся, если на нас нападут дикие звери, я схвачу горящую палку и выйду им навстречу», – как бы говорит он. Это так просто. Ведь Джованни – его сын. А для сына сделаешь все, что угодно. Костантино поддерживает Джованни на улице при ходьбе, подгоняет, если надо спешить, согревает, когда дует ветер. В его машине установлено детское кресло, и Джованни всегда сидит на заднем сиденье, пристегнутый ремнями. Если Костантино говорит по мобильному, из машины раздаются детские песенки, занудные считалки и наводящие тоску стишки.

Какого черта я здесь делаю с разбухшим членом? Я предпочел бы не рождаться на свет, лишь бы не знать, что, однажды встретившись, мы никогда не сможем быть вместе.

Это первое, что мне сказал Костантино:

– Даже не думай. Тут и думать-то не о чем.

А потом добавил:

– У меня есть сын. У него никого, кроме меня.

И довольно жестко добавил:

– И у меня, кроме него, никого нет.

Я что есть силы пнул мусорный бак так, что поводок выпал у меня из рук, и закричал:

– Как это у тебя никого нет? А как же я?

– Ты знаешь только то, что знаешь.

Тогда я хотел прокричать ему: «Я знаю, что у меня есть ты!» Но вместо этого сказал:

– Ты лишь жалкий гей, взращенный пидорами-святошами. Сначала они кропят все подряд святой водой, а потом трахают мальчиков-служек!

– Отлично, – ответил он. – По крайней мере, ты выразился ясно.

Я был вне себя, но даже в бреду гнева понимал, что Костантино гораздо сильнее меня.

– Прости.

– Забудь.