Тело горит, точно я провалился под лед.

– Ты где? Почему так шумно?

– Я в больнице.

– Что случилось?

– Пустяки.

– Что? Что с тобой?

– Несчастный случай.

– Ты ранен?

– Из носа течет, остальное в норме.

– Сломал?

– Похоже на то.

– Вот черт, тебе сломали нос…

Костантино в больнице, ждет, пока подойдет его очередь. Так что нам приходится говорить под шум чужих голосов, гулких, точно эхо в колодце. Он отвозил тещу и уже возвращался домой, когда в его машину вдруг въехала «альфа-ромео». Он вышел за ворота покурить, и в трубке воцарилась тишина.

– Мне лучше вернуться домой, в травмпункте слишком много народу.

– А как же нос?

– Уже не болит.

Я слышу, как Костантино идет по улице, как затягивается. Я спрашиваю, что он собирается делать, возьмет ли такси?

– Дойду пешком. Я сейчас возле нашего дома.

Я спрашиваю, как он.

– Здесь ничего не изменилось, только вот надписи замазали. Помнишь? «Здесь мы теряем время».

Потом он останавливается, замолкает. Я слышу дыхание в трубке.

– Ты где? Что делаешь?

На том конце какие-то странные звуки, похожие на шум вентилятора, а Костантино все молчит.

– Что это за звук?

– Я спустился к реке.

– Да, я слышу. Слушай, возвращайся наверх, ты пьян.

– Я больше не могу, Гвидо.

– Сними рубашку.

– Зачем?

– Я тоже сниму.

Я захожу в маленький сарайчик в саду и прячусь в темноте. Оттуда сподручней вести такой разговор.

Но тут появляется моя дочь. Я не успеваю услышать, как она подошла: по железной крыше барабанят капли дождя. Ленни снимает меня на камеру. Я быстро перекатываюсь по полу и едва успеваю прикрыться. Я – человек в клетке.

– Папа, ты пьян?

– Милая, я тут немного промахнулся, хотел пописать.

Я затаился на соломе среди дров и хвороста. Она пытается разглядеть меня в темноте. Смеется.

– Скажи что-нибудь.

Я изо всех сил сжимаю колени, забиваюсь в угол и дрожу, как цепная собака.

– Ну-ка, расскажи что-нибудь о Древней Греции.

Я придерживаю ремень брюк и покачиваюсь.

– Помнишь историю про андрогина, которого Зевс решил разделить на две половины из зависти к его совершенству? В каждом из нас есть что-то от этого андрогина. Есть те, что оторвались друг от друга легче и скоро обо всем забыли. Теперь они живут как ни в чем не бывало. Но есть и те, кто год за годом продолжает помнить: одиночество заставляет их продолжать поиски своей половины. И очень может быть, что в следующей жизни они полюбят другого человека, не важно, какого пола. Но в этой жизни у них ничего не выходит, а все потому, что им нужна именно та половина. Без нее им не жить, не стать целым.

– Ты о Кнуте?

– Выключи камеру, детка.

– Ты в порядке? Пап?

– Я просто много выпил.

Но она целится в меня электронным глазом, и я понимаю, что подарил ей совершенное оружие. Она подходит с разных сторон, зависает надо мной совсем близко.

– Ну-ка, немедленно признавайся, почему ты грустишь?

– Сегодня Рождество, Ленни.

Она выключает камеру и вздыхает:

– Мне тоже бывает грустно на Рождество. В эту ночь родился несчастный Младенец, которому суждено было искупить людские грехи. Но я-то знаю, что у Него ничего не выйдет, что Его просто замучат, а потом распнут. Ты давно не был в Италии, пап?

Вот уже в третий раз я на рассвете сажусь в самолет. Захожу в железный салон, на креслах – одни студенты. Эти дешевые рейсы летают по четвергам. Раз в месяц мне удается перенести лекцию или поставить замену. Все равно у студентов принято изредка собираться, чтобы обсудить общие проблемы. Старшекурсники помогают младшим разобраться с программами, многие в такие дни не ходят на лекции, а в университете творится черт знает что. Это называется «дни самостоятельной работы студентов». Преподаватели пользуются этим, чтобы привести в порядок бумаги и встретиться с будущими дипломниками. Многие и вовсе не приходят на работу, берут отпуск за свой счет и сплавляются на лодках или едут играть в гольф. У кого есть в городе любовница, те уезжают, чтобы предаться запретной любви.

Накануне вечером я не могу заснуть. Я не беру багажа, просто кидаю в сумку книги, журналы и зубную щетку. Я открываю книгу, но не могу читать. Никак не могу сосредоточиться, в голове только одно: все ближе, все сильнее, и вот уже навязчивая мысль захватывает меня целиком. А когда я лечу обратно, в голове роятся воспоминания.

Я медленно встаю с кровати. Еще рано, и дом погружен в синеватый полумрак. Одежда лежит на стуле. Только пес понимает, что что-то не так, – его выводят всего на пару минут, привычный маршрут прерывается раньше обычного. На столе я оставляю газету для Ицуми.

Я шагаю по асфальту, широко переставляя ноги. Так делают антилопы гну. Прежде чем нырнуть в метро, оглядываюсь по сторонам. В этот ранний час в переходе еще пусто, нет и уличного певца, поющего о жизни Христа. Показались первые вагоны. Жалкие отходы минувшей ночи плавают в лужах под ногами резвых чернокожих женщин, спешащих прибраться в офисах до начала рабочего дня. Люблю подземку в эти утренние минуты. Я проезжаю три остановки и пересаживаюсь на поезд до Хитроу. Второй состав поновее первого, довольно долгое время он едет поверху. В вагонах сидят работники аэропорта и пассажиры, спешащие на рейс. Раньше я ненавидел метро: первые годы в Лондоне я слишком часто проводил время в подземке. Мне не нравилось спускаться в тоннель и ехать в компании усталых взвинченных людей. А теперь я опять полюбил метро.