Это был последний разговор с прокурором.

Провожая меня в Толмедзо, мой адвокат сказал, что теперь исход дела ясен.

– Ясен? – устало спросил я.

–Наша кассационная жалоба будет рассмотрена в «рабочем порядке». У них ничего нет. Если бы ФБР на самом деле хотело бы получить вас, Алимжан, то вас бы давно переправили в Америку. Американцы не отличаются щепетильностью, они вводят войска, если у них есть серьезный интерес, они похищают людей, если это им нужно.

Повторяю: вы давно сидели бы в американской тюрьме, если бы ФБР поставило перед собой задачу заполучить вас.

За два дня до рассмотрения кассационной жалобы ко мне приехал адвокат.

– Алимжан, через два дня вы будете на свободе, – твердо сказал Коррадо.

– Вы уверены?

– Уверен. Все закончилось. Американцам нужен был только шум. Этого они добились. Они хотели выпачкать Россию, воспользовавшись вашим именем и в очередной раз представив Россию, как страну зла. Что ж, в какой-то степени им это удалось. Но этим пусть занимаются политики. Наша с вами задача – выиграть дело. Через два дня состоится рассмотрение кассационной жалобы, и я хочу уже сейчас поздравить вас.

– Вы настолько уверены в решении суда, Лото?

– Уверен. Теперь это уже чистая формальность. Они давно должны были рассмотреть нашу жалобу, но тянули под давлением американцев. Сейчас ФБР потеряло интерес к этой игре, поэтому Италия решит вопрос так, как должна была решить его давно. Закон на вашей стороне, Алимжан.

– Меня повезут в Рим на заседание кассационного суда?

– Нет...

Несмотря на абсолютную уверенность моего адвоката в положительном для меня решении суда, я сильно нервничал. Слишком уж долго я ждал завершения этого дела. Слишком сильны были тревоги, не покидавшие меня долгие десять месяцев.

– Алик, не нужно волноваться, – говорил Володя, глядя на меня. – Раз Коррадо утверждает, значит, все будет путем. Он же настоящих мафиози из трясины вытаскивал, а уж твое дело для него совсем пустяковое...

В душе я соглашался с Володей, но жизнь успела поднести мне столько неприятных сюрпризов, что я каждую минуту готов был к худшему повороту, хоть и надеялся на лучшее.

– Собирай вещички, Алик, – говорил Володя, грустно глядя на меня. – Хорошо мне было в твоей компании. Теперь останусь опять один. Мне еще долго тянуть. За пролитую кровь надо платить. За буйный нрав надо отвечать. Как же я завидую тебе, Алик! Как рад за тебя! И как мне тошно думать, что я не скоро еще увижу родной Питер...

Вещей у меня особенно не было. Но я очень хотел забрать из тюрьмы всю прессу, где говорилось обо мне и о моем деле. Почему-то мне казалось, что эти газеты и журналы, пролистанные не по одному разу, должны быть со мной до конца жизни. Мысли обо всех тех статьях превратились в наваждение. С раннего утра я неторопливо укладывал их в большой черный полиэтиленовый пакет, стараясь ничего не помять. Журналы не вмещались, и я перекладывал их снова и снова.

Заседание суда было назначено на утро, но наступило обеденное время, а мне никто не звонил и ничего не сообщал.

– Давай прогуляемся, Алик, – предложил Володя. – Подышим воздухом. А то ты места себе не находишь.

– Прогуляемся, – нехотя согласился я, потому что сидеть в камере и смотреть на пакет с прессой, я больше не мог. На нервной почве меня начало мелко трясти.

– Может, суд перенесли? – предположил Володя, когда нас вывели во двор. Он поднял глаза к небу и глубоко вздохнул. – Господи, как же красиво плывут облака...

– Суд назначен на утро...

– Может, на вторую половину дня перенесли? Тогда выпустить могут и вечером.

– Всегда выпускают днем, – возразил я.

Почти ежедневно мы слышали, как адженти выкрикивал, шагая по коридору, чье-то имя, а потом произносил: «Либерта! Свобода!». Потом поворачивался ключ в замке одной из камер, и счастливчик шел по коридору, упиваясь своим счастьем, а из всех камер звучали громкие поздравления тех, кому до свободы оставались еще месяцы или годы.

Ах, это сладкое слово «свобода»... С каким нетерпением ждал я его в тот день!

Побродив по двору, мы вернулись в камеру.