А сейчас… Матвей не понимал ничего. Псы жались к земле, и не хотели подходить к зимовью, и в рыке звучали какиег то жалобные, щенячьи нотки…

— Есть кто? — громко окликнул Федор, держа под прицелом дверь.

Молчание.

Матвей сбоку, обходя сектор обстрела, придвинулся к невысокому крылечку-приступочке.

— Нету тут никого, Федя! — И он еще раз удивление оглянулся на собак.

Крылечко было усыпано облетевшими, желтыми лиственничными иголками — и эту «контрольно-следовую полосу» никто не нарушал по крайней мере несколько дней… Изнутри тянуло тяжелым смрадом.

— Да-а-а-а… — сказал Матвей. Других слов у него не нашлось. Федор не сказал ничего. Молча поскреб затылок, опустив к полу не потребовавшийся дробовик.

Лежавшая на полу фигура была обнажена — одежда валялась кучей рядом. Над мертвецом поработали птицы и мелкие зверьки, однако зубы и клювы изуродовали тело не окончательно. Потому что любители мертвечинки валялись тут же — несколько сорок, сойка, две вороны. Какой-то мелкий хищник из куньих, какой — не понять, лежит давно, трупик раздут, шерстка слиплась от чего-то гнилостного, даже на вид отвратного… Тут же колонок — этот погиб недавно, почти закончив линьку — ярко-рыжий густой зимний мех не везде еще сменил летний…

— Да что же здесь такое, что все дохнут-то… — пробормотал Матвей. — Отрава какая? Радиация? Выбрали участок, называется…

Федор не ответил. Нагнулся к полу, поднял клок длинной шерсти, обильно усыпавшей пол. Рассматривал, дальнозорко отодвинув от глаз. Хмыкнул.

Матвей тем временем сравнивал повреждения на мертвеце с клювами и челюстями имевшихся в наличии дохлых трупоедов. И вынес вердикт:

— Это они мертвяком отравились. Точно. Вот только странно — лежит эта мелочь тут давненько, с лета еще… А мертвяк на вид свежий. Не летний никак…

Федора больше удивило другое.

— Да ты на шерств эту глянь. Видел такую где?

Вопрос был риторическим. Братья всю жизнь проохоти-лись вместе, и Федор прекрасно знал, что похожую шерсть брат мог видеть разве что по телевизору, в «Мире животных»…

На трупе ни волосинки не было. Матвей подумал, что и людей таких видывал не часто — ишь, челюсти-то отрастил, чистый гамадрил. Но вслух ничего не произнес. О некоторых вещах в тайге вслух не говорят. И у костров, на отдыхе, когда кормят городских самыми фантастическими байками — не рассказывают. У любого старого таежника есть одна-другая жутковатая история, которую никому не расскажешь… Разные вещи в тайге случаются.

Братья переглянулись. И, похоже, поняли друг друга без слов,

— Что делать-то будем? — спросил Матвей.

Вопрос был не праздный. Если делать, как положено: тащиться на большак, посылать с оказией весть в милицию; да потом встречать приехавших — заблукают ведь иначе в тайге; да держать в целости место происшествия, оставив все это непотребство на зимовье; да таскаться в город и отвечать на вопросы в казенном доме — сезон, считай пропал. Половина сезона уж точно.

— Что делать, что делать… Выроем яму подальше от дома, да и зароем падаль.

…Лопаты в избушке нашлись. Яму вырыли поодаль, в глухом распадке, куда ни по каким надобностям обитатели зимовья никогда не заглядывали. Трупики зверьков и птиц падали на труп человека. За ними последовали немногочисленные вещи пришельца.

Бросив в яму черную сумку на длинном ремне, Матвей вдруг вспомнил:

— Слу-у-шай… А не это ли в тайге пропавший, про которого те трое выспрашивали? Ну, баба и два мужика, ты еще сказал, что глаза у одного точь-в-точь как у рыси? Говорили, их потеряшка с сумкой такой будто не расставался.

Федор не ответил.

— Икону, может, оставим? — смедил тему Матвей. Брат повертел в руках почерневшую доску, так и этак разглядывая изображение. И швырнул в яму.

— Не надо. Нелюдская какая-то…

Последним в яму упал пистолет. Матвей украдкой вздохнул. Такую игрушку тыщи за две загнать можно было, а то и за три. А то обеднела тайга-то соболем, знамо дело… А на белках да на колонках разбогатеешь не сильно…

Дружно взялись за лопаты, стали зарывать.

Надгробных слов не говорили.

Ни к чему.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Санкт-Петербург 26.12.02–23.04.03

По глубокому моему убеждению, авторские предисловия пишутся исключительно в целях саморекламы. Послесловия же служат отражением некоего, тщательно скрываемого, комплекса авторской неполноценности. Вдруг читатель чего-либо не понял? Вдруг, дойдя до последней точки романа или повести, пребывает в тягостном недоумении по какому-либо поводу? Вдруг вообще не знает, что он прочитал, и, главное, зачем!