Не спеша Кокорышкин ставит поднос на стол, выбирает бокал пополнее.

Кокорышкин. Добро пожаловать… Фёдор Иваныч!

Все смущены. Кажется, Кокорышкин и сам сконфужен своей оговоркой, — завертелся, заюлил. И, может быть, это только танец его сокровенного ликованья: он уже понял всё.

Ольга. Забудьте вы эти слова, Семён Ильич. Попадёте вы в историю!

Все смеются над смущением Кокорышкина.

Фаюнин. Он теперь и наяву бредит: тайну бы раскрыть… (Поднимая бокал.) Ну, будем радёхоньки!

Конец второго действия

Та же, что и вначале, комната Таланова, теперь улучшенная и дополненная во вкусе нового жильца: ковры, пальмы, аристон, солидная мебель, вернувшаяся по мановению старинного её владельца. Длинный, уже накрытый стол пересекает сцену по диагонали. К нему приставлены стулья, — много, по числу ожидаемых гостей. На переднем плане высокое, спинкой к рампе, кресло для Виббеля. Кривой и волосатый официант , весь в белом, завершает приготовления к новоселью. Сам Фаюнин , в золотых очках и дымя сигарой в отставленной руке, подписывает у столика бумаги, подаваемые Кокорышкиным . Тот уже побрит, приодет, в воротничке, как у Фаюнина , даже как будто немножко поправился. День клонится к вечеру. На месте Фединой фотографии висит меньшего размера портрет человека с мокрой прядью через лоб. Разговаривая, все украдкой на него поглядывают.

Кокорышкин. И ещё одну, Николай Сергеич.

Фаюнин. Что-то мне, братец, голову от твоих бумаг заломило.

Кокорышкин. Государственное дело только с непривычки утомляет. А как обмахаешься, так и ничего. (Подавая следующую.) О сокрытии от германских властей пригодного для них имущества. Не беспокойтесь, сам Шпурре составлял-с!

Фаюнин подписывает.

И последнюю, Николай Сергеич. (Злорадствуя чему-то.) При мне господин Федотов, начальник полиции, от Шпурре выходили. Утирали платком красное лицо. Видимо, получивши личное внушение. От собственной, господина Шпурре, руки… Плохо Андрея ловит-с! (Подавая бумагу.) О расстреле за укрытие лиц партизанской принадлежности.

Фаюнин(беря бумагу). Что с облавой?

Кокорышкин. Осьмнадцать душ с половиной. Один — мальчишечка. Из них, полагают, двое соприкосновенны шайке помянутого Андрея.

Фаюнин. Эх, его бы самого хоть пальчиком коснуться.

Кокорышкин(тихо и внятно). Это можно-с, Николай Сергеич.

Выронив бумагу на колени, Фаюнин уставился на него поверх очков. Кокорышкин многозначительно косится на официанта.

Фаюнин. Слетай, ангелок, проведай там телятину. Не готова ли!

Официант уносится на талановскую половину.

Кокорышкин. Есть у меня один приятель… да дорого просит.

Фаюнин. Ну!

Кокорышкин. Смеяться станете!.. Имея довоенный ещё позыв к политической деятельности, а также стремление искать и находить… Словом, поскольку господина Федотова теперь турнут за непригодность...

Фаюнин(сообразив). В начальники метит? Да он в своём уме? Это же к самому дракону в пасть лезть. Его сам Виббель трясётся. Да ты сам-то видал Шпурре хоть раз?

Кокорышкин(благоговейно набрав воздуху в грудь). Уму непостижимо. Сила!

Фаюнин. Деньги же дают, муха.

Кокорышкин. Я с ним и так и сяк, — отказывается. Деньги, говорит, есть условный знак мирного времени. Теперь ничего на них не укупишь, а после взятия Москвы другие выпустят.

Фаюнин. Ещё когда выпустят-то! За Москвой-то ещё Волга. А за ей Урал лежит в шубе снеговой. А ещё дале — Сибирь, с речищами, с лесищами. А уж позади её и нивесть что! Только сполохи шатаются… Россия — это, брат, такой пирог, что чем боле его ешь, тем боле остаётся!

Кокорышкин пожал плечами: дескать, моё дело сторона.

Ты выуди адресок-то, и обмани.

Кокорышкин. Эх, Николай Сергеич! Нонче ещё три солдатика задобропожаловали. Может, и сейчас заготовка на завтра идёт. А ведь за это с градского головы взыщут… Скажут: всё сигары курили-с?

Фаюнин суеверно откладывает сигару.

Повременим, может, и дешевше подвернётся.

Он укладывает бумаги в портфель; Фаюнин сердится. В сопровождении официанта , осунувшаяся и строгая, в зловещем черном платье, Демидьевна вносит блюдо с телятиной.

Демидьевна(почти величаво). Куды падаль-то ставить, коршуны?