– Олеся Ивановна, пожалуйста, отразите в протоколе, что обыск производился с незаконным применением спецсредств. Мы с господином Ковалевым не оказывали ни малейшего сопротивления, но почему-то до сих пор находимся в наручниках, – предложил Виктор.

– Снимите, – буркнул Старков.

Полицейские сняли наручники и удалились после подписания протокола всеми сторонами.

Ларионова не села, а прямо плюхнулась в кресло.

– Менты ушли, все нормально, а денег-то нет, исчезли, испарились…

– Это уже не мои проблемы, Олеся Ивановна, – подчеркнул Заварский, – я принес, как договаривались, мой человек проиграл, а, значит, это уже не мои деньги, как и проблемы. Но отменная была игра, отменная. Спасибо, порадовали старика, – он пожал руку Иллюзионисту. – Пойдем, Эдик, нам пора.

Ларионова осталась вдвоем с Виктором, прикрыла веки. Ей не хотелось ничего делать, никого видеть и никого слышать.

– Олесенька… ничего не произошло – деньги в сейфе, – тихо произнес Иллюзионист.

– Издеваешься, – так же тихо ответила она, – я что – слепая?

– Нет, не слепая, но не зрячая. Я поставил вглубь кейсы, а впереди зеркала – они создают видимость объема и ничего незаметно.

Олеся открыла глаза…

– Правда, что ли?

Не дожидаясь ответа, она метнулась к сейфу… Потом обратно, кинулась на шею:

– Витенька!.. Какой ты у меня умница! Это же надо так придумать!..

Чистка в МВД продолжалась, головы летели вовсю, а телевидение все транслировало и показывало полицейский беспредел. Посещаемость "Олимпа" выросла в разы и теперь здесь уже просто так, без предварительной записи, поиграть в бильярд было просто невозможно.

Олеся привезла Иллюзиониста в свой коттедж. И однажды решилась на разговор:

– Ты бы не хотел, Витенька, стать здесь хозяином?.. У меня и приданное есть – полмиллиона долларов…

Это был неожиданный поворот для Иллюзиониста. Официально жениться он не хотел, но и обидеть Олесю тоже. Умная, волевая и симпатичная женщина – все при ней. Привязанность, интерес, как к женщине… а любовь? Есть ли она – настоящая любовь? Есть – всемирная организация здравоохранения признала настоящую любовь болезнью и даже, наверное, можно получить больничный лист от любви. Но в том-то и дело, что он не болел.

– Олеся, я должен тебе рассказать про себя то, что ты не знаешь…

– То, что ты пятнадцать раз сидел и пятнадцать раз тебя оправдывали – так я это знаю, не переживай, – перебила она его.

– Нет, я не про это, Олеся. Я старик, глубокий старик…

– Старик? – снова перебила она его, – издеваешься? Я так трудно решалась на разговор, а ты укоряешь меня, что я тебя старше? Это же подло, Витя…

– Олеся, ты не дослушала и сделала вывод. Мне не тридцать, а шестьдесят лет, и я на пенсии по старости – это факт. Геронтологи, есть такие врачи, утверждают, что у меня замедленное старение организма, поэтому я так молодо выгляжу. Но те же геронтологи утверждают, что так происходит до определенного момента, а потом организм начинает быстро стареть. За год я могу превратиться в глубокого старика не по возрасту, а по виду. И старение будет продолжаться усиленными темпами. Представь себе, что рядом с тобой через год окажется семидесятилетний старик. А еще через год тебе придется хоронить мужа лет восьмидесяти на вид. Это правда, Олеся, поэтому, сколько Богом отмерено – мы поживем. Зачем тебе, молодой женщине, потом возиться со стариком? Поэтому меня и забирали всегда в полицию – глянут в паспорт, а там шестьдесят. Глянут на лицо, а тут тридцать – не порядок, надо в тюрьму, – он улыбнулся.

– Дурак ты, Витенька, хоть день – да мой.

Она более ничего не сказала и ушла на кухню. Иллюзионист не знал, что делать дальше. Впервые он не имел конкретного плана действий – мысли плавали, как то вещество в проруби. Но необходимо оставаться честным, когда это возможно, так всегда считал он. Виктор вздохнул и проследовал на кухню.

– Олеся, ты славная женщина, но я не люблю тебя, извини.

– Я всегда знала, что ты порядочный человек, спасибо за откровенность, – ответила она, – а сейчас уходи, мне больно тебя видеть.

Иллюзионист вышел на улицу, уже стемнело и машины из коттеджного поселка в город не шли, хотя в него возвращались. Пешком до дома ему часа три топать, но всегда есть выход – такси. Он решил пройтись немного, а потом уже вызвать машину.

Олеся… если бы она не влюбилась – могли бы быть вместе: работать и спать в том числе. Но что поделать, любовь не лечится. А я сам прожил шестьдесят лет и ни разу не влюбился по-настоящему. Не дано мне это или не встретил еще? Куда уж ждать-то… он ухмыльнулся. Вдруг встречу, а она останется равнодушной – это кошмар. Но что делать… любовь – чувство не управляемое. Или управляемое? Как будет управлять любовью Олеся? Давить это чувство, страдать… но разве его задавишь. Но и жить с не любимой не сахар. Но ты же жил, свербела в голове мысль. Жил да не женился и чувствовал себя свободным. Жить и спать разные вещи.

Он услышал позади себя звук мотора, приостановился и поднял руку. Мерседес поравнялся, останавливаясь, опустилось окно передней дверцы.

– О-о, сам господин Иллюзионист на прогулке, – произнесла дама, сидевшая за рулем, – и каким ветром занесло вас на одинокую дорогу?

– По телевизору меня видели… До города подбросите?

– Видела, подброшу.

Он услышал щелчок дверного замка, открыл дверцу и сел на сиденье, пристегнул ремень безопасности.

– Вы теперь личность известная и популярная, не знаю, правда, вашего имени.