А потом катер рухнул бортом вниз. Крики людей. Потоки воды, рвущиеся в иллюминаторы и люки. Что-то с треском ломается. Что-то лопается с камертонно-чистым звуком. Палуба застывает вертикально, словно катер выбирает, килем вверх или вниз ему предпочтительнее плавать. Через мгновение суденышко встает на киль — осевшее, полузатопленное. Румянцев, не выпустивший леер, отплевывается от соленой воды. Компрессор исчез — вместе с водолазом. За бортом кто-то бултыхается и отчаянно материться. А за другим…

За другим. встала — рядом, можно коснуться рукой — закрывающая горизонт гора. Мокрая, бугрящаяся. Чуть дальше — сюрреалистичной водонапорной башней высится голова на огромной шее. Водяной Верблюд.

Секундная неподвижность монстра сменяется движением — быстрым, целенаправленным. Гора скользит мимо водолазного катера, совершенно к нему равнодушная. Еще через секунду суденышко бессильной щепкой вертится в мощной кильватерной струе.

На берегу взвывают сирены. Чуть позже — рявкают пушки береговой обороны.

Часовые на вышках услышали-таки шум схватки глинолицых с айдахаром — но не поняли, что происходит там, за холмом. Пронзительный вопль Женьки снял сомнения — тревожные кнопки были немедленно нажаты.

Прорыв недельной давности не прошел даром — группа быстрого реагирования теперь постоянно дежурила у КПП. Правда, в раскаленных машинах, несмотря на приказ, не выдерживали — с началом календарного лета столбики термометров дружно рванули к сорока. Но не расслаблялись, сидели тут же, в тенечке. С оружием, в брониках. Ждали.

И дождались.

— Па-а-а машинам! — рявкнул старлей Калюжный, выскочив из караулки. — На «партизанку», живо!

Неслись степью, широкой дугой обходя минное поле. Из городка, с побережья — вой сирен. Механик-водитель глянул на Калюжного вопросительно. Тот мотнул головой: жми, без нас разберутся, наше дело — периметр.

Механик жал. А там, в Девятке, творилось что-то серьезное. Кто-то пожаловал в гости — и встречали его по полной программе. Калюжный, высунувшись из люка, безошибочно определял по звуку: танковые пушки, КПВТ, бомбометы… Ага, вот и «шилки» вступили…

Когда передовой БТР выскочил на вершину прибрежного холма, стрельба поутихла. Работали лишь пушки западного сектора обороны. Через несколько секунд замолчали и они. Но бойцы группы этот факт проигнорировали. Все их внимание приковало то, что творилось на партизанском пляже.

Любая змея, даже крохотная, умирает долго — обезглавленное тельце часами извивается в степной пыли, а сердце продолжает биться и сутки спустя. Когда же в змее шестьдесят метров…

Агонизирующий Хаа прошелся по «партизанке» спятившим асфальтовым катком. Камни не спасли глинолицых — камни рушились и хоронили их под собой. Убившая айдахара установка валялась сплющенным куском металла. Рядом две искореженные кучи тряпья — наводчики-глинолицые. Кровь змея заливала все. Крохотные ручейки ее сползали по раскаленной скале в озеро. В белесой воде расцветали красно-бурые кляксы. Бешеная пляска гигантских обрубков прекратилась. Хаа был еще жив. И — умирал победителем. Врагов не осталось. Огромный плоский глаз (вместо второго — кровавая дыра) неподвижно смотрел на поле боя. Желтый глаз.

Страшным зрелищем стал пляж — но и на него группа быстрого реагирования не обратила внимания. Потому что у самого берега возвышалась громада Водяного Верблюда.

Всё — скалы и холмы, живые и мертвые, застывшие на вершине бронетранспортеры и даже перерубленная, подергивающаяся туша айдахара — все казалось по сравнению с ВВ мелким и внимания не заслуживающим. Громадная башня шеи Верблюда наклонялась. Движение было стремительным, но гигантские размеры замедляли его для глаза — точно так же, на вид медленно, рушатся огромные здания. Пасть чудовища почти коснулась берега и раскрылась. Двойной частокол клыков прикрывал черную пещеру глотки.

— Не стрелять! —– крикнул Калюжный — он увидел.

…Обнаженная девушка подходила к Верблюду. Приблизилась к пасти вплотную. И — шагнула внутрь, проскользнув между клыками с ракету «земля-воздух» размером…

Калюжный застонал.

Пасть схлопнулась. Шея стала подниматься. Вода вскипела под могучими ластами. Отчаянную пальбу вслед чудовище проигнорировало. Закат окрашивал степь в цвет крови.

По степи брел человек. Брел от кочевья к Девятке. Олег Звягинцев. Хотя человеком это назвать было трудно — кошмарный манекен из покрытого спекшейся корочкой мяса. От движений корка трескалась, красные капли падали на траву. Зубы скалились в постоянной усмешке — губ не осталось.

Сзади, мелко перебирая лапками, бежал корсак. Жадно принюхивался к запаху крови. Но пока не приближался.

Человек остановился. И упал — как игрушка с кончившимся заводом. Корсак медленно, осторожно приблизился. Рука упавшего дернулась. Зверек отскочил и стал ждать. Ужин предстоял на редкость обильный.

Ночного пиршества корсака лишили. Колонна, которую вел в рейд лично Звягинцев-старший, нашла ободранное тело — чисто случайно. Олег еще жил, но в таких случаях медики виновато разводят руками. Умер он ночью.