— Хочу обратить ваше внимание, — сказал я, — что глагол «тарахтеть» не является синонимом глагола «говорить». Точнее, он смыкается с глаголом «шуметь». Между тем я вовсе не шумел. Напротив, я достаточно деликатно сказал вам, что вы наступили мне на ногу…

Кролик поморщился.

— Ла-ла-ла… Гляжу, язык-то у тебя без костей.

— Да. Я в этом смысле не являюсь исключением. Язык, как вы знаете, мышечный орган, способствующий пережевыванию и глотанию пищи, но это еще не все…

— Ах, еще не все?.. Ну, давай, давай!..

— У человека в отличие от животных язык участвует в создании речи…

— До чего же ты мне надоел! — строго сказал Кролик.

— Прошу прощения, но вы не дали мне закончить мысль.

— Что ты от меня хочешь? — нервно спросил Кролик.

— Ваше лицо выражает страдание, — сказал я. — Это дает мне повод думать, что вы испытываете чувство раскаяния, но по совершенно непонятной причине не желаете в этом признаться.

Кролик вытер лицо шапкой и покинул троллейбус, но не как обычно, у моста, а на две остановки раньше.

На следующее утро я заметил, что при моем появлении в троллейбусе Кролик быстро отвернулся.

Поравнявшись с ним, я сказал:

— Доброе утро! Какой нынче дивный выпал снег. Мы вчера с вами не договорили. Есть в душе у человека такие таинственные струны…

Кролик всплеснул руками.

— Можешь ты рот закрыть?

— Разумеется. Закрытый рот — это его, так сказать, естественное состояние…

Кролик потыкал себя в лоб пальцем.

— Сходи-ка ты, друг, в поликлинику.

— Меня трогает ваша забота, — сказал я, — но в этом нет нужды. Нога меня больше не беспокоит.

— А голова? — спросил Кролик, и лицо его вновь обрело страдальческое выражение.

— Не тревожьтесь, голова у меня болит крайне редко. Давайте вернемся к тому, о чем мы говорили…

— Ну что ты ко мне прилип? — плачущим голосом пропел Кролик. — Долго ты меня будешь мучить?..

Я пожал плечами.

— Если я вас правильно понял, сознание своей неправоты причиняет вам мучения. В какой-то мере это меня радует. Через страдания — к постижению истины. Все закономерно, не правда ли?..

Кролик не ответил. Он молча закрыл лицо руками.

На другое утро, такое же чистое и снежное, войдя в троллейбус, я поискал глазами Кролика и вскоре его обнаружил. Он сидел с поднятым воротником и в шапке, надвинутой на глаза. Мальчишка — его сосед — уступил мне место.

— Спасибо, — сказал я и уселся рядом с Кроликом.

Некоторое время мы ехали молча.

— Я не сразу узнал вас, — сказал я. — Доброе утро!..

— Привет! — ответил Кролик и, сдвинув брови домиком, сказал: — Извините, что так получилось. Извините…

— Что вы имеете в виду?

— Я вам случайно на ногу наступил. Утро, сами знаете, толкотня, другой раз даже не видишь, куда ногу ставишь. Так что прошу меня, конечно, извинить. Даю слово — это больше не повторится. Слово даю. И все. И конец!..

Кролик встал.

— Вам еще рано.

— Я по другой причине встал, — пояснил Кролик, — видите, женщина? Она стоит, а я сижу, значит, я должен уступить ей место. Гражданка! Прошу вас, садитесь, пожалуйста. Будьте как дома! Спасибо за внимание!

Он приподнял свою мохнатую шапку и решительно двинулся к выходу.

Я заметил, что он опять не доехал до места, а вышел на остановку раньше.

1972

Все получилось неожиданно. Маслюков собрался уже выезжать на линию, но его вызвал Петренко — завгар и сказал:

— Как вы знаете, Павел Филиппович, наш народ и все прогрессивное человечество изучает историю Великой Отечественной войны, так?

— Безусловно.

— Идем дальше. На всех участках несут трудовую вахту герои-ветераны. Правильно?

— Само собой…

— Поскольку вы отличный водитель, передовик автохозяйства, я остановился на вашей кандидатуре. Завтра в семь ноль-ноль автобус должен стоять как штык у гостиницы. Там заберете пассажиров, которые поедут штурмовать безымянную высоту южнее поселка Строймаш.

Петренко сделал паузу. Желаемый эффект был достигнут — лицо Маслюкова выражало крайнее удивление.

— Вам ясно? — спросил Петренко.