Редкие прохожие оглядывались и не узнавали, проходили дальше и еще раз оглядывались.

Там, за тремя тополями, наш дом. Еще издали он устало взглянул на меня своими добрыми глазами-окнами: «Иди, иди, я все тот же».

Запах мяты, сена, запах родного дома, родного двора.

Скрип калитки резанул по сердцу. Откуда-то из темноты выбежали Лысый и Жучка и, не удивившись, будто я и не уезжал, молча поплелись за мной.

Какое доброе, старое лицо крылечка открыл поредевший виноград! Пришел или не пришел бы я в этот час — неужели все было бы вот так же?

Она была одна, моя мама. Она сидела у окна и шила. И когда я подумал, что так она сидела одна все вечера, все ночи, пока меня не было, рыдания подступили к горлу и стали душить меня.

Я постучался. Тревожно мелькнула тень за окном, заметался свет лампы. А ты стоишь и слушаешь, вбираешь всем сердцем знакомые звуки. Вот скрипнула дверь, вот вышла в сени, звякнула щеколда. И далекий, родной, полузабытый голос произнес:

— Кто это?

Она стояла с лампой в руке. Я видел ее лицо, ее доброе, ее красивое лицо. Она снова спросила:

— Кто там?

Рыдания сдавили горло, я не мог ответить.

— Там кто-то стоит?

Она подняла лампу, освещая двор и акацию, которая казалась седой.

— Это я, мама…

Свет упал на меня. Она вскрикнула, и лампа задрожала в ее руке.

— Господи! — сумела она только сказать.

Я тихо засмеялся и тут же заплакал вместе с ней. Я обнимал ее и целовал, целовал ее волосы и мокрое от слез лицо.

Я снова был дома. Уютная домашняя теплота большой, крашенной мелом печи, треск голубой фарфоровой лампы с ярко-красным язычком, дребезжащий буфет, полный посуды, и этажерка со знакомыми книгами.

Все было снова. Все было тут, как тогда, и одновременно в страшном отдалении, в безвременном, в безвоздушном пространстве, детство мое стояло независимо, отдельно и смотрело оттуда на меня, как на чужого.

— О чем ты думаешь? — спросила мама.

Ах, мама, мама, как бы тебе это все объяснить?

…Почему мне все снился трамвай? Странная фантазия сна везла меня в ту ночь в маленьком красном грохочущем вагончике по узкоколейным рельсам, улицам детства, к родному дому, и все почему-то менялись маршруты, все путалось во сне с остановками на знакомых улицах, у театра «Экспресс» и сада имени Петровского, у самого нашего дома.

Я проснулся среди ночи от ощущения, что кто-то смотрит на меня.

— Не холодно? — спросила мама.

— Ну что ты!

— А не жестко?

И, гладя меня по голове, она отчего-то плакала.

За окном выл ветер и хлестал поздний, осенний дождь в саду.

Как было привычно утром проснуться в родном доме, в комнате с лилиями на стенах, со старыми-старыми часами, и взглянуть в окно, и увидеть знакомую зеленую мокрую крышу, на которую падали осенние листья.

Все было как всегда, — тихое, вечное, совсем не обиженное на тебя за то, что ты уехал, оставил и забыл, а оно помнило и ждало тебя.

По улице проехала телега, и долго слышалось дребезжание привязанного к задку ведра. Где-то далеко стучал бондарь, как бы заклепывая отошедший от тебя мир.

— Иди, горячую пышку хочешь? Ты ведь любил когда-то горячие пышки.

И так тихо, хорошо, уютно за столом на кухне, у жаркой печи.

— Может, теперь ты останешься? — сказала мама.

— Наверно, нет!

— А куда же ты поедешь! Ты вот поехал, попробовал.

— Куда-нибудь поеду.

— Зачем?

— А что мне здесь делать?

— А что все делают?

— Не знаю, но я не могу.

— Разве тебе плохо здесь?

— Нет, хорошо.

— Так зачем же уезжать, зачем? Скажи мне, чтобы я поняла.

Старая, умирающая трава, и в ней горят свежим блеском лютики, одуванчики, маргаритки, но теперь они совсем крошечные, совсем без запаха и отчего-то такие печальные, обреченные, и нет от них той радости и ожидания счастья, как весной.

Шумной толпой шли ученики из торговой школы с толстыми бухгалтерскими книгами под мышкой. Я знал их всех. Давным-давно, в той, другой жизни я учился с ними в школе, сидел на одной парте и на голубой карте полушарий узнавал Аляску и Австралию.

Я только стоял и смотрел на них, когда они выходили после занятий, и удивлялся: к чему столько бухгалтеров?

Конечно, каждый выбирает, что ему нравится. Но не может же быть, чтобы человеку в пятнадцать лет нравилось быть бухгалтером. Нет. В это я не верил и потому не мог без жалости смотреть на них.

— Привет, сальдо-бульдо! — крикнул я Максу, первому ученику.

— А ты чего, уже приехал? — ухмыльнулся он.

— А ты не видишь?

У Макса всегда были самые чистенькие, самые аккуратные, обернутые в хрустящую бумагу тетрадки с анютиными глазками, как у девочки.