— Ура! Таганрог! — закричал Магомет. Он встал во весь рост, подставляя лицо и грудь тугому ветру невидимого во тьме моря.

Поезд ворвался на звучный, ярко освещенный перрон с пестрой, разноплеменной южной толпой, чумазыми мальчишками в тюбетейках, бегущими по перрону с лотками копченой рыбы.

— Ставридка! Ставридка!

И предчувствие иной, незнакомой, но существующей на земле жизни всколыхнуло сердце, и хотелось тоже бежать взапуски и ликующе кричать: «Ставридка! Ставридка!»

Поезд идет высоко над городскими улицами, где-то внизу ползет крохотный автобус, видны магазины, праздничные толпы людей, и поезд с разбегу останавливается у большого мрачного каменного здания вокзала.

— Ростов-папа! — говорит Магомет и, вложив два пальца в рот, свистит.

И со всех сторон ему отвечают свистом, и сбегается стая бесенят. На черных лицах сверкают только зубы и белки глаз, и слышится:

— Ты откуда, Барон?

— Здорово, Помпа!

— Все фартуешь, Малявый?

Какой-то хлопчик в большой дырявой кепке вгляделся в Магомета:

— А я тебя знаю!

— Да не может быть, — равнодушно отвечал Магомет.

— А ты меня не узнаешь?

Магомет лениво поглядел на него:

— Знакомая вывеска.

— Ой, конечно! — сказал хлопчик.

— Н-ну, так ты тот пацан, что упал с поезда? — сказал Магомет.

— Ага, — радостно сказал тот, — упал прямо под колеса…

Гудят паровозы, и в разные стороны разъезжаются поезда, и в разные стороны разлетаются пацаны.

Мы втиснулись в ящик под вагоном и, свернувшись клубком, затихли. Колеса скрипнули, заскрежетали и поехали, шпалы поплыли у самых глаз, и вдруг загремело, затрясло, я сразу оглох и не слышал, что кричал Магомет. Но постепенно дошло. Он кричал: «Прощай, мама, прощай, папа, еду на Кавказ!..»

Ночью поезд остановился, и в наступившей странной степной тиши, в которой слышен был жаркий шелест трав, над самым ухом железно ударили молотком.

— Папашка, не буди, — пробурчал Магомет.

— Это еще кто там сигнализирует?

— Пассажиры, — отвечал Магомет.

Снова над самым ухом зазвенел молоток.

— Вываливайтесь.

Магомет вылез. Я за ним.

— Куда едете?

— А куда поезд везет, — отвечал Магомет.

В это время паровоз загудел. Магомет юркнул назад под вагон.

Я остался один на мокрых, скользких, керосинных путях.

Темная ночь навалилась со всех сторон. Красные огни вокруг подстерегали, как волчьи глаза, паровозы кричали, беспомощно и жарко дыша. Высоко над головой по мосту проходили и пробегали люди. И было так тревожно и одиноко.

— Магомет, эй, Магомет!

Из тьмы вышел бородач с коптящим фонарем. Он остановился, издали разглядывал меня, а я смотрел на него.

— Стой, ни с места! — закричал он, поправляя дробовик за спиной.

— А куда я иду?

— Все вы никуда не идете, а отвернешься — уже след простыл.

Он повел меня по путям, скользким от нефти, мимо длинных глухих товарных складов, мимо каких-то белых гор.

— Я ни в чем не виноват.

— Все не виноваты, — отвечал он, — а колупнешь — налетчик.

Я посмотрел на его дремучее волосатое лицо — волоски были натыканы, как булавки, и росли в разные стороны.

— Стой! Стой!

Я бегу, спотыкаясь о шпалы, в темноту, в ночь, и кувырком с насыпи в пыль, в теплые травы. Отсюда я еще долго слышу: «Стой! Стой!..» Потом он проходит совсем рядом, и я слышу бормотание:

— Все не виноваты, а кругом пожар.

Наступает тишина, и всю степь заполняет стук моего сердца. Я один в степи, один на всем свете.

— Магомет, Магомет, где же ты, Магомет?

Сколько людей мы встречаем в своей жизни, и исчезают они, будто их никогда и не было.

Поздней ночью, гремя, пришел поезд, озаряя прожекторами небо и степь, и я с ним уехал. А потом, уже на рассвете, возникли призраки гор в степи, в далеком небе, все ближе, все яснее, уже рядом. Никогда не думал, что горы — это так просто.

Поезд весь день гремел в горах и к ночи вышел на берег другого моря. Море тяжело лежало там во тьме, и опять я его не видел. Лишь когда поезд замедлял ход, слышно было, как оно шумело и накатывалось на берег.