Смирнова Екатерина Андреевна
Шрифт:
Чет вернулся в свою конуру, переполненный воспоминаниями о чужом прошлом, которое одолело его среди песчаных кораблей, и рисовал, пока не стемнело.
Он тосковал по пустыне, по огромным стрекозам и летящим копьям на охоте, по влажным лесам и зубастым птицам. Почему Сэиланн не могла сниться ему теперь, когда он знал, зачем он существует на этом свете?
Почему бог не мог дотянуться сюда? Небо и богов отражает, как зеркало. Он почти слышал его голос.
Дни шли все быстрее, и поэт на берегу моря, отхлынувшего от берегов, писал:
Мы не смогли бы стать другимиМы, бесполезные почтиНо разноцветная богиняГлядит на нас через очкиИ двери настежь не открыли,И свет еще не ко дворуУзор из стрекозиных крыльевЕдва трепещет на ветруНе отвечай, где намекаетСтруна, наживка, тетиваУзор, который не смолкает,И черно-белая траваНас не заденет ни на йотуТа непрестанная пальбаКогда пришедшая из гротаОткинет волосы со лбаКапкан открыт, охотник сгинет,Ручьи становятся рекойВозьми нас на руки, богиня,И укачай. и успокой,Сомкни распавшиеся строкиНе удивляясь ни о чемКогда нацеленные стрелыВдруг возвращаются в колчан Пади лицом в росу и инейИ разнотравие почтипока бессмертная богиняглядит на нас через очкиВсе двери – начисто, открыты,Из слов на птичьем языке —Узор из стрекозиных крыльевИ белый контур на песке,Где яБыл выложен из камня,РакушекИ известнякаРуками,Этими руками…Богиня с детскими глазами,Других не знавшая пока.59
Какая печаль, думала Эммале, слушая, как спорят ее соратники. Какая печаль.
Только что были нищими, земледельцами, разводили форра и ящериц, гнали в неизвестное бедных птиц, охотились ради забавы на жуков и однокрылок, жрали, как феррер, что придется, голодали в мокрые времена и голодали во времена сухие, плясали на солнце, сходили с ума в пустыне. Года не прошло – приноровились, и вот они, воины, торговцы, мудрецы, мастеровые. Пяти лет не прошло – стоят, важные, как раскормленные панта, и думают, как бы воды в пустыне стало вдоволь.
Но напоминать им о недостойном происхождении она не стала.
Она облокотилась о стол, вздохнула, сгрызла полоску вяленого мяса и постучала по столу, требуя тишины.
Карта владений бывших хозяев, взятая при отступлении из какого-то ближнего замка и теперь заново вырезанная на стене малого зала, предназначалась, как считала Эммале, для похвальбы перед гостями. Или для наглядного объяснения детям, как идут караваны. Больше ни для чего это украшение, вроде бы, не годилось.
Сейчас карта была оттиснута на большом холсте и раскрашена в разные цвета. Ее украшали многочисленные флажки.
– Сотый раз говорю вам, олухи! – Эммале уже устала. – Воды не будет! Единственная река, которую вы могли бы уговорить поделиться водой, иссякнет за сто переходов до нас! Песок – это песок. Под песком лежит то, что… под песком лежит соль. Под солью – скудный водоносный слой. Если вы прокопаете массу колодцев, пустыня вам ничего не даст.
– А почему колодцы у замков не высасывают воду?
– Это не всегда так тяжело. Один колодец – это не сто. И чем ближе к скале, тем проще.
– А, может быть… Может быть, нам опустить воду ниже, чем она есть? Прокопать побольше колодцев…
– И закопать ее глубоко в песок. И потратить все наши силы. Я тебя поздравляю! – гневно сощурилась Эммале. – Ты дурак!
– Я не дурак! – обиделся Таи, сильно вытянувшийся с тех пор, как начал заниматься военным делом и помогать мастеровым. – Тогда бы все вымывалось равномерно. Те, кто снится нам, говорят, что это вполне возможно. Но сил действительно не хватило бы…
– Осмелюсь подать голос, санн.
Они обернулись. Эн вышла из транса и теперь играла с кистями на поясе. Не отрываясь от этого занятия, она сообщила:
– Растения могут выедать из почвы соль. Те, кто нам снится, прекрасно это знают и даже проверили на практике. Настоящая трава-солеед растет на их берегу, но я ручаюсь, что мы способны вывести такое же растение. Черная колючка ест соль, и нитянка ест, если ее посадить у реки, впадающей в море…
– И что ты предлагаешь? Засадить сотни мер песка черной колючкой?.. Откуда ты вообще это знаешь, если на то пошло?