Жаль, ничего от них после выстрела не остается. Летит молния. А металл сгорает…

Порядка ради она начала вспоминать, как и при каких обстоятельствах они отняли это ружье у случайного стрелка. Ему удалось подранить Этте, к тому времени оставшуюся без мужа. Предатель, сволочь, шестиногий, ушел и не появился, ушел и…

А старшие дети, что Первый, Второй, что Третий, прекрасные охотники – стрекозы не боятся, больших птиц не боятся.

Для того, чтобы плавить металл, некоторым просто необходимо рассердиться.

– Бабушка-а… – раздался за спиной надоедливый голос.

Она обернулась. – Чего тебе?

Пока еще безымянный подросток потянул ее за рукав.

– Бабушка, а мне скоро?

– Скоро. – Кивнула бабушка. – Скоро я тебя посвящу… Только надо будет найти того, кто даст имя. У тебя же сейчас ни учителя, ни отца. Но ты не беспокойся. Либо мы найдем, либо камень сам разберется.

– Бабушка, а как это бывает?

– Ты его потрогаешь и поговоришь с ним.

Внук молча смотрел на бабушку огромными глазами.

– Ты чего?

– Но я же его трогал…

– Да ты врешь, медная стружка!

– Никакая я не медная стружка! Я – Этин.

– То есть как? – бабушка схватилась за сердце. – Он тебе уже и имя дал? И ты мне ничего не сказал?

– А ты у него спроси…

Она потянулась надрать ему вихры, чтобы не врал, но внук отскочил.

– Нетушки! Я уже взрослый! Чанка-песчанка!

– А вот я тебе, чтобы не обманывал старших! – сорвалась со скамейки бабушка и ринулась за неслухом. – Вот я тебе!

– Нетушки-нетушки!

«Тихо вы…» – послышался хриплый, негромкий голос. Голос шел ниоткуда, но бабушка его хорошо знала.

– Да хоть ты ей скажи! – заорал несправедливо обиженный внук. – Ну скажи ей! Нельзя же имена давать по второму разу! Ремесло так ремесло! И за волосы уже нельзя!

«Действительно, нельзя. Тебе уже двенадцать лет. Ты ученик и в будущем – маг. Но орать в доме тоже нельзя. Недопустимо орать в хорошем доме».

Бабушка присела на сундук отдышаться. Ей было как-то не по себе.

Этин уже отбежал к остальным и дразнился, показывая язык.

– Эй… – позвала она. – Ты что… Их всех уже признал? А как же испытание?

«Всех, кроме одного. Он будет, как ты».

– Ой… не надо, как я… Горе какое, огромное…

«Это как не надо?» В голосе камня слышался непонятный сарказм.

– Да как это не надо?.. – чуть не закричала бабушка. – Я богиней могла стать! Я горы хотела свернуть! А пришлось всю жизнь над колыбелью рыдать, детей воспитывать! Так мне ничего и не было!

«Так ты же не только детей… Ты же плясала. И знала счастье. И у высокородных знали тебя, и даже в дворцовом квартале Аар-дех выступала… Тебе венки на шею вешали, тебя двадцать лет любили, как богиню… Тебя любили…»

– Да проку в том! Все одно не та, которой могла бы стать. Горе мне всю жизнь. Сплошное горе. Хотела пойти на улице танцевать, чтобы семье не пропасть, а за мое умение деньги брать запрещено – посылай дочь, жди, когда ее приберут! Хотела в башне работать, а брат с учениками закрылся. Хотела на небе жить, а пришлось сопли внукам вытирать… Лучше бы меня живой в землю закопали!

На глаза старухи набежали слезы.

«Но ведь это ты вместе с братом придумала, как стрелять из ружья. Не будь тебя, так до сих пор и возились бы с этим бурым порошком».

– Ты понимаешь, о чем говоришь? – сердито отозвалась бабушка. – Теперь нас убивают из этих ружей!

Камень замолчал.

Дрова уже прогорали. Она взяла полено, поставила на торец и со всей возможной злостью ударила топором.

– Горе у меня! Ничего, кроме горя! И будет так до самой смерти! До… самой… смерти!

«А семеро внуков-колдунов – это тоже горе?» – вежливо спросил камень.

– Так сама-то я никто! Что я тут могу – своими руками? Вот этими руками? Пока они не вырастут, кем я буду? Ни славы мне не досталось, ни счастья!

«А кто их учить будет?»

Бабушка опустила топор. Как бы ей ни хотелось горевать и плакать, природная ясность ума все-таки брала верх. Она ненавидела эту проклятую ясность.

– Ну, значит, я. Я – никто. Растянутое чрево, одряхлевшие руки, разрушенная песня о той, что могла стать великой. Я – никто.