Эдвину скоро пятьдесят, и он считает, что недурно освоился с гражданской жизнью, хоть и поныне, через пятнадцать лет, ему порой дико бывает просыпаться в ситцевом уюте, под журчание женских голосов, а не топот сапог, лязг оружия и рык команды. Тогда он подолгу лежит в постели, охваченный отчаянием, и призывает смерть, а Эстер внизу все неистовей гремит посудой, напоминая о завтраке. Глаза у него воспаленные, близко посаженные на узком лице, под нависшими веками. Нос — тонкий и длинный, усы рыжеватой щетинистой полосой перерезают лицо и поникают вниз, скрывая чуткий рот.

Он — занятой человек, хотя нигде не работает. Пусть его выгнали из армии — а в деревне знают об этом, — но дворянином он остался, а это налагает обязательства. Выставки цветов, деревенские праздники, служение обществу, принципы, излагаемые в местном трактире. Бесконечные поездки в Лондон на переговоры с юристами, препятствующими ему в получении наследства. Тревоги о судьбе опрометчиво вложенного капитала, забота о том, чтобы ни крошки от него не отломилось на прожитие, вопреки мотовке (как он считает) жене. Да еще справляйся с собственными сильнейшими приступами беспокойства и тоски. Да теперь еще сколачивай отряды местной обороны. Да каждый вечер наведывайся в «Розу и корону» — там от восьми тридцати до закрытия король общается с пародом. Пить он, как и подобает джентльмену, умеет. По крайней мере так считает он сам.

Его жена имеет основания считать иначе, но помалкивает. Грейс у Эдвина одна. Муж и жена в равной мере огорчены тем, что у них нет других детей, но откуда им взяться, когда интимные отношения между супругами вот уже который год как зашли в тупик?

Что до Грейс, она стоит на платформе в самом скверном расположении духа.

У Грейс нет ни малейшего желания жить под одной крышей с какими-то эвакуированными. Она негодует, что отец так безропотно покорился предписаниям, принуждающим ее к этому. Притом она мечтала, что, когда ей исполнится двенадцать, ее пошлют в пансион, а теперь, когда грянула война и что-то не похоже, чтобы отец заполучил когда-нибудь пресловутое наследство, и акции, которые он держит, падают день ото дня, ее, видно, уже не отпустят из дому.

К тому же, если придется ходить в деревенскую школу — а похоже, придется, — ее наверняка ждет там глубокое унижение. Она не переоценивает свои способности к наукам, вполне резонно, и подозревает, что чумазая голытьба может свободно обставить ее по письму и арифметике.

Грейс — тоненькая, красивая, надменная девочка с точеным скуластым личиком, зеленоглазая, с шелковистыми рыжими волосами и нередкой при таких волосах матово-молочной кожей. Она ни в мать, ни в отца. Когда ей действуют на нервы, она хамит, когда в чем-нибудь перечат — закусывает удила, а сколько она себя помнит, ей вечно действуют на нервы и перечат.

Вот какой разговор происходит в то утро в «Тополях», за завтраком, приготовленным любящими, но неумелыми руками Эстер Сонгфорд, матери Грейс и супруги Эдвина. Эстер подает овсянку, яичницу с ветчиной, почки, гренки, грибы — пережарены, правда, но по крайней мере свежие, она собрала их, встав спозаранку, — и джексоновский «утренний» чай.

Карточную систему, понятно, ощущают на себе до поры до времени только в среде городских пролетариев. На гастрономических привычках имущего сословия она еще не сказалась. Война на страницах газет — не та сила, которая способна подорвать извечную услужливость бакалейщиков. В недалеком будущем настоящая война сделает из них всесильных тиранов, которые будут только рады возможности сквитаться с теми, кто еще недавно кичливо и мелочно тиранил их самих. А пока обстановку за завтраком в «Тополях» портит не столько нехватка продуктов, сколько избыток раздражительности. Грейс сидит, красная от злости.

Эдвин. Не дуйся, Грейс. Мы примем к себе эвакуированного, и точка. Надо подавать пример другим.

Эстер. Она не дуется, Эдвин. Притихла немножко, вот и все. Не кричи на нее, будь добр. Грейс, душенька, ешь овсянку и не серди отца.

Грейс. Она подгорела.

Эстер. Самую малость, душенька.

Эдвин (глумливо). Как говорится, сущее объедение, но местами.

Эстер. Боюсь, все дело в кастрюлях, Эдвин. Они истерлись почти до дыр. Право, пора их заменить. Мне стыдно давать миссис Довер их чистить.

Новые кастрюли Эстер выпрашивает у мужа битых семь лет — тщетно. Эдвин ведет строжайший счет каждому грошу, отпущенному на хозяйство. Не столько из скупости, сколько из опасения внезапно впасть в нужду, ибо живет в вечном страхе, что не сегодня завтра и его пенсию, и доходы с капитала, и недвижимость сметет с лица земли катастрофа — война, государственный переворот, стихийное бедствие. Он боится рабочего класса, ему мерещится, как под дверь, за которой укрылась Привилегия, просачиваются, точно в паводок, зловещие воды социализма.

И когда, помахивая терновой тросточкой — типичный здравомыслящий англичанин с головы до пят, — Эдвин прогуливается по сельским тропинкам, то не подумайте, будто он подставляет лицо благодетельному солнышку, нет — он принюхивается, нет ли в воздухе первых признаков вражеских отравляющих веществ, коим предстоит с минуты на минуту окутать Британские острова.

Эдвин. У худого столяра, Эстер, всегда рубанок виноват. Ни о каких новых кастрюлях в настоящее время, естественно, не может быть и речи. Идет война. Металл нужен для оружия. Я просто удивлен, что ты заводишь такие разговоры, где твой патриотизм?