Оливер боится, как бы Грейс не хватил удар. Она повалилась на землю. Она кричит не своим голосом.

— Беги вызови «скорую», бога ради, — говорит Оливер Хлое. — Скотина этот Кристи, действительно черт знает что. Так нам и в полицию загреметь недолго…

Хлоя звонит по телефону. Грейс приподнимается, подползает к дому, скребется в кремовую стенку ногтями, пока и стена и ее руки не окрашиваются кровью, перемешанной со штукатуркой…

Когда приезжает «скорая», Грейс глядит на нее с недоумением.

— Совершенно ни к чему, — говорит она. — С какой стати? Я в полном порядке.

«Скорая помощь» уезжает. Грейс остается ночевать у Хлои с Оливером. Утром она покойна, даже весела.

— Детям будет гораздо лучше с Кристи, — говорит Грейс. — А мне — гораздо лучше без них, уж это точно. Не представляю, как я могла жить в этой конуре.

И детям правда гораздо лучше, и ей тоже, и она пускается во все тяжкие. Словно ей каленым железом выжгло часть души.

После, когда Грейс беременеет от Патрика, не кто иной, как Хлоя, отговаривает ее делать аборт. Хлоя смутно надеется, что выжженная часть души возродится, но, конечно же, ничего подобного не происходит — что мертво, то мертво, и рождение ребенка, каким бы оно ни было чудом для новорожденного, отнюдь не чудо для матери. Потому-то Хлоя теперь и считает себя ответственной за судьбу Стэнопа. Его рождение — ее вина.

Потому-то, косвенно, Хлоя считает себя ответственной и за судьбу Кевина и Кестрел, которые, возможно, по сей день не лишились бы матери, если бы не родился Стэноп.

Заметьте, у Кристи были основания гневаться на Грейс.

Грейс залепила ему пощечину на званом вечере, опозорила при всем честном народе — с этого-то у них и пошел разлад. Петре исполнилось в ту пору два годика, так что отнести столь дикое поведение хотя бы за счет послеродового психоза было невозможно.

Не потому Грейс залепила мужу пощечину, что он разлюбезничался в уголке с немолодой титулованной дамой — подобного рода мелочи ее обычно не задевали. А потому, что, хлебнув лишнего, пришла внезапно к заключению, что такому, как Кристи, вообще не место на званом вечере.

— Душегуб! — кричала она. — Сколько ты людей погубил, убийца!

И Кристи пришлось поневоле уволочь ее с вечера, затолкать в такси и увезти домой. Он не смог даже воспользоваться своей машиной, так как шофера, который получил указание до полуночи колесить по кварталу, поблизости не оказалось.

За неделю до того обрушилась накануне официального открытия одна из построенных Кристи гостиниц — пятьдесят девять человек убитых, двенадцать раненых. Среди убитых были:

Два инспектора по архитектурному надзору из лондонского муниципалитета, вызванные директором гостиницы на предмет осмотра трещин, которые появились в тот день на потолке вестибюля.

Сам директор.

Группа художников-оформителей, цветоводов, агентов по рекламе, архитекторов-градостроителей, архитекторов-декораторов. Добросовестный солист поп-группы, приехавший лично распорядиться установкой звуковой аппаратуры.

Разрушения были столь всеобъемлющи — даже обломков не осталось, просто горы пыли, — что, сколько ни рылись в остатках, пытаясь выявить причины катастрофы, ничего определенного установить не удалось. Что же касается строительных чертежей и Кристиных спецификаций, их еще предстояло выискивать и собирать воедино по разрозненным папкам, на что, понятно, требовалось время. Расследование соответственно пришлось отложить.

Прежде всего, это не моя гостиница, говорил Кристи всем и каждому, в том числе и представителям прессы. В той же мере она принадлежит и проектировщикам, и владельцу, и людям, для которых ее строили. Итак, не моя, это во-первых, а во-вторых, здание, как известно, рухнуло от взрыва умело подложенной бомбы. И, не моргнув глазом, не обнаруживая ни малейших признаков скорби, тревоги или угрызений совести, Кристи с удвоенным пылом вновь отдался круговороту своей жизни: контора, совещания с заказчиками, вечера, обеды.

При всем том телефонные счета за эту неделю возросли у Кристи втрое, при всем том Кристи снял со своего счета в банке несколько тысяч фунтов наличными и разослал по разным адресам бессчетные ящики виски. Грейс была в курсе, ибо помогала ему вести на дому особую бухгалтерию, которую, по его словам, нельзя было доверить бухгалтеру в конторе, потому что он обязательно наврет в расчетах. Грейс нравилась эта работа — она умела красиво расположить цифры на странице и выводила каждую с изяществом китайского каллиграфа.

И вот теперь, на званом вечере, глядя, как Кристи обрабатывает в уголке лазоревокудрую старушенцию — чей муж, заметим в скобках, старший советник лондонского муниципалитета, — Грейс внезапно как бы видит его чужими глазами. Скажем, глазами директорской вдовы или, допустим, жены покойного цветовода. И дает ему пощечину. Дает пощечину Кристи, убийце.

По дороге домой, в такси, она чувствует, как Кристи колотит дрожь. И удивляется — у нее самой гнев уже улегся, вспыхнул невесть отчего и так же быстро погас. Она пришла в себя. Порыв, который овладел ею с такою властной, но скоротечной силой, миновал.