Потом вспомнил, конечно.

– Ну, Дымок, – говорю, – и что теперь?

На душе сразу погано стало. Облака, конечно, хорошо. На «Скате» на сверхзвуке кататься – тоже неплохо. Вот только как жить-то теперь? Неприкосновенные запасы можно кое-как на пару недель растянуть, а потом что? В город нам теперь дороги нет.

– Подумать надо, Серж, – Дымок говорит.

Тут я натурально из себя вышел.

– Дымок! – говорю. – Думать надо было раньше, когда ты нашему президенту решил по морде смазать!

Думаете, он смутился? Ни фига! Только подбородок повыше вскидывает.

– Думать, Серж, – говорит, – никогда не поздно, и никому не вредно.

И отворачивается, стервец малолетний! А уж как фыркает! Уцелей какая лошадь – так и та бы сейчас от зависти сдохла!

Ну и что с таким делать? В ухо дашь – прибьешь ненароком, а пожалеешь – так еще круче влипнуть можно. Я его полчаса назад уже разочек пожалел… сам теперь влип по самое не могу! Мне двух особистов и бегства из города надолго хватит. Хорошо еще, если не до конца жизни! Пока этот самый конец не за горами, а всего-то в паре недель маячит.

Да еще в сон меня тянет. Ночью я почти не спал, а внутри флаера замкнутый воздушный цикл, и кислорода в воздухе процентов двадцать, если не больше – у нас в центре города меньше! – вот меня с непривычки в сон и потянуло.

У Дымка глаза тоже красные. А зевает так, что того и гляди, челюсть вывихнет. Он-то ночью совсем не спал.

Остыл я немного.

– Ладно, Дымок, – говорю. – Забейся куда-нибудь на всякий случай. Выспимся, потом на свежую голову подумаем, что дальше делать.

Погонял Дымок карту по монитору, за штурвалы взялся и минут через десять вырулил к небольшим скалам. Нашел каньон поглубже, забился в расщелину с навесом, чтобы мы сверху в глаза не бросались, двигатели отключил – и сразу уснул.

Я на всякий случай Линского к креслу привязал, а потом тоже отрубился.

Проспали мы часов двенадцать. Проснулись уже вечером. Линский тоже в себя пришел, но сидел тихонько. В «Скате» кресла большие, и он не сразу понял, что это мы с Дымком на передних креслах дрыхнем. Ну а как Дымка увидел – чуть не задохнулся от удивленья и радости. Только рот разевает да глазами хлопает. Но нам с Дымком, понятно, сначала не до него было.

А минут через пять мы в флаер вернулись – и надо с Линским что-то делать. По лицу нашего свергнутого президента видно, что лучше его быстрее выгулять – иначе себе дороже выйдет. Развязал я его – и он пулей наружу, даром что жирком оброс килограммов на сорок лишних.

Только Линский наружу, Дымок на меня косится.

– Серж, – говорит тихо. – В данном случае ты поступил правильно, когда связал Олега Львовича. Но прошу тебя, в будущем не делай ничего без меня.

У меня на лице мигом боевой оскал оформился.

– Чего-о? – тяну угрожающе.

Нет, конечно, все я прекрасно понял, куда он клонит. Зря мы с ним двенадцать лет бок о бок прожили, что ли? Дымок к тому ведет, что пусть лучше он будет все решать, а я – делать. Вроде как разделение труда. Но по мне, так это натуральный бунт на корабле.

Но хоть я и состроил гримасу пострашнее, Дымок не смутился. Он меня за двенадцать лет тоже выучил не хуже, чем я его.

– Серж, – говорит значительно так, – я хоть и младше тебя, но тоже имею право голоса, не так ли?

– Дымочек, – говорю ему ласково, – ты этого от Линского нахватался, про демократию и все такое? Хочешь, помогу тебе всю эту блажь из головы вытрясти?

Но это все только, как интелы выражаются, воспитательная работа – чтобы Дымок совсем не зазнался. А вообще-то Дымок парень не промах. Да и разделение труда – не самая паршивая штука, если все с умом делать.

– Ладно, Дымок, – говорю. – Чего еще ты придумал?

Пригибается он ко мне, словно Линский сейчас подслушивать будет, – тот в двадцати метрах галькой скрипит, воду льет да от облегчения постанывает.

– Серж, – шепчет, – давай ты будешь как бы командовать, и к Линскому относиться как бы строго. А я, наоборот, буду к нему хорошо относиться, и как бы просить тебя быть с ним помягче. Только ты меня как бы не будешь слушать…

Это у него все от старинных фильмов. Всякие там злые копы и добрые менты. Он, вроде как, добрый. Ну а я, ясно, злой. Морщусь я, а делать нечего. Назвался груздем, катайся по кузову и не всхлипывай.

А Линский уже обратно лезет – и Дымок давай сразу, будто бы с негодованием: